Бабушкин дом в деревне стоит пустой два года. Деревня Малые Вязы, Псковская область, шестьдесят километров от райцентра. Когда-то — тридцать дворов, магазин, почта, клуб. Сейчас — двенадцать домов, из них жилых — пять. Зимой — три.
Бабушка, Анна Петровна, прожила в этом доме всю жизнь. Шестьдесят четыре года. Родилась в соседней деревне, вышла замуж, переехала, вырастила троих детей, похоронила мужа, осталась одна. Жила, как живут старухи в таких деревнях: огород, куры, печка, телевизор. Раз в неделю — автолавка, раз в месяц — дочка из Пскова с продуктами.
Бабушка умерла в марте. Восемьдесят шесть, тихо, во сне. Наследники — мама, дядя Серёжа и тётя Люда — собрались, поговорили. Продавать — некому, в Малых Вязах дома не покупают. Жить — никто не поедет. Бросить — жалко. Решили: пусть стоит. Окна заколотили, дверь заперли, участок зарос.
Через полгода позвонила тётя Нюра. Соседка, живёт через три дома, единственная, кто остаётся в деревне круглый год. Тётя Нюра — семьдесят восемь лет, крепкая, с голосом, которым можно командовать полком.
— Оля, у вас в доме свет горит.
— Тёть Нюр, не может быть. Электричество отключено.
— Я тебе говорю — горит. В кухне. Тёплый, жёлтый. Как лампочка.
Мама попросила проверить. Тётя Нюра дошла до бабушкиного дома, заглянула в щель между досками на окне. В кухне темно. Вернулась к себе, посмотрела из окна — свет. Горит.
Подошла снова — темно. Отошла — горит.
Свет виден только издалека. Вблизи — ничего. Тёплый, жёлтый, ровный, как от лампочки под абажуром. Тот самый абажур, оранжевый, с бахромой, который висел над кухонным столом сорок лет.
Мама приехала в выходные. Открыла дверь, зашла. Внутри — пыль, холод, мышиные следы на полу. Печка остыла, занавески провисли. Электричества нет — провода обрезаны на столбе, мама проверила. Лампочки — вывернуты, она сама их вывинтила в марте. Абажур висит, но под ним — пусто.
Свет гореть не может. Не от чего.
Мама стояла на кухне и плакала. Не от страха. На столе было всё как при бабушке. Клеёнка — та самая, в мелкий цветочек. Сахарница — белая, с отбитым краем. Солонка в форме грибочка. И запах. Хлеба. Свежего, тёплого. В доме, где два года не пекли и не топили.
Мама потрогала клеёнку. Провела пальцем по сахарнице. Постояла. Закрыла дом и уехала.
Тётя Нюра видит свет до сих пор. По вечерам, не каждый день — раз в неделю, иногда реже. Тёплый, жёлтый, в кухонном окне.
— Анна Петровна ужинает, — говорит тётя Нюра. — Как при жизни. В семь вечера, на кухне.
Бабушка действительно ужинала в семь. Каждый вечер, за кухонным столом, под оранжевым абажуром. Чай, хлеб с маслом, иногда каша. Тётя Нюра видела свет в бабушкином окне сорок лет. И теперь видит.
Мама не стала заколачивать кухонное окно. Остальные — заколотила, а кухонное оставила. Только доску сняла. Чтобы свет — если он есть — было видно с улицы.