Володя замер на кровати, боясь даже вздохнуть. Штора в проеме окна колыхалась не от сквозняка — она двигалась ритмично, словно в такт чьему-то тяжелому, влажному дыханию. В комнате пахло озоном и старой, застоявшейся медью. Сердце не просто билось, оно выламывало ребра, пытаясь сбежать из тела.
Два часа ночи. Всего девяносто минут забытья, которые показались вечностью в холодной пустоте.
— Проклятье... — прохрипел он. Голос прозвучал чужо и глухо, будто со дна колодца.
Жена беспокойно дернулась во сне, издав тонкий, похожий на всхлип звук. Володя, не зажигая света, нащупал телефон. Экран обжег глаза мертвенно-белым сиянием. Он почти бегом выбрался на кухню, чувствуя, как голые ступни липнут к паркету, хотя пол был сухим.
На кухне он замер, сжимая в руке стакан с соком. Что это было? Клоун? Образ из детства всплыл в памяти яркой вспышкой: загримированное лицо, треснувшее, как старая маска, и глаза — абсолютно черные, без белков и зрачков. Но в детстве это был просто страх. Сейчас это было ощущение добычи. Клоун во сне не гнался за ним — он стоял над ним и что-то шептал, водя длинным, костлявым пальцем по его веку.
На следующую ночь кошмар сменил обличье. Мать. Она не просто ругала его за разбитое зеркало — в его сне ее лицо исказилось, челюсть неестественно удлинилась, а из осколков стекла на полу начали подниматься тонкие, как иглы, тени. Она кричала так, что у Володи в ушах лопались сосуды, и этот крик вибрировал в самой подкорке мозга даже после пробуждения.
Бдения превращались в пытку. Днем в офисе стены его кабинета казались зыбкими, а тени по углам — слишком густыми. Он чувствовал, как за ним наблюдают из каждого темного проема, из каждой выключенной панели монитора.
Развязка наступила, когда тьма обрела плоть. Володя проснулся от того, что захлебывается. Рот был полон густой, соленой жидкости. Он рванулся вверх, выплевывая на белоснежную простыню темные, почти черные сгустки. Жена вскрикнула, отшатнувшись к стене.
— Кровь... Володя, ты весь в крови! — ее голос дрожал от истинного, первобытного ужаса.
— Сосуды... просто переутомление, — прохрипел он, вытирая лицо. Но он лгал. Он чувствовал вкус этой крови — она была горькой, как желчь, и холодной, как лед. Это была не его кровь. Это была метка того существа, что стояло над ним во тьме, выжидая момента, чтобы окончательно перешагнуть порог.
Последнюю ночь перед развязкой он провел в параличе. Глаза были открыты, но тело принадлежало не ему. Он видел, как потолок медленно покрывается сетью черных вен, как из углов выползает нечто бесформенное и шепчет его имя тысячами голосов. Из глаз катились слезы, жгучие, как кислота.
Утро не принесло спасения. Кира Львовна ждала его, сидя в его кресле. В черном строгом костюме, она казалась частью той самой ночной тьмы.
— Владимир, ты выглядишь... изможденным, — произнесла она, и в ее голосе послышалось сухое шуршание, напоминающее звук пересыпаемой земли. — Накладные, счета, левые транзакции... Ты думал, что воруешь у фирмы? Нет, ты воровал у нас.
Володя дрожащими руками поднес к губам кофе. Руки не слушались.
— Я не понимаю... — начал он, но голос сорвался.
— Понимаешь. Ты видел их, верно? Тех, кто приходит за долгами, когда обычного суда недостаточно? — Она наклонилась вперед, и Володя увидел в ее зрачках то самое черное мерцание из своего сна. — Каждая бессонная ночь, каждый литр крови — это проценты по твоему долгу. Мы не любим, когда у нас крадут.
Стакан с грохотом упал на пол, заливая ковер коричневой жижей. Кира Львовна встала, поправив пиджак, и направилась к выходу.
— Остановись сейчас, верни всё до цента, и, возможно, сегодня ты увидишь во сне просто клоуна. Если нет... завтра ты не проснешься вовсе.
На пороге она обернулась к секретарше, голос ее снова стал деловым и холодным:
— Инга, вызовите клининг в кабинет Владимира Михайловича. И оплатите счет «Шаман Лимитед». По второй категории сложности — «Полное погружение». И добавьте им 15% за оперативность.