Конец девяностых был не лёгким временем. Я гнал свою новенькую «Газель» по разбитым трассам, а в зеркалах метались тени. Каждый шофер знает: сумерки — это не просто время суток, это трещина между мирами. Зрение обманывает, усталость превращает дорожные знаки в призраков, а заходящее солнце заливает асфальт цветом запекшейся крови.
Я возвращался порожняком. Надежда дотянуть до дома к полуночи таяла вместе с последними лучами. Сразу за очередной вымершей деревней, где избы смотрели на дорогу пустыми глазницами окон, я увидел его.
Он стоял на обочине, не поднимая руки, просто застыл, как вкопанный столб. Старый мужик в стоптанных кирзачах и кожанке, которая казалась не просто потертой, а буквально вросшей в его тело. Я притормозил. В ту же секунду в кабину хлынул запах. Это была не просто махорка — это был запах сырой земли, старой смазки и чего-то очень древнего, словно вскрыли дедовский сундук в подполе.
— Далеко ли, отец? — спросил я, стараясь не смотреть ему в глаза.
— До поворота, сынок. До моего поворота, — голос его скрипел, как несмазанные рессоры.
Он уселся, и кабина «Газели» вдруг показалась мне тесной и ледяной. Старик оглаживал пальцами пластик торпедо, и там, где он касался, оставался белесый, инееподобный налет.
— Ишь ты… Бездушная какая, — прошептал он, и его взгляд замер на спидометре. — Неужто не боишься на такой скорости летать? Моя-то полуторка больше пятидесяти не давала, зато дорогу чуяла… как живую.
Он достал самокрутку. Огонек спички на мгновение осветил его лицо, и у меня перехватило дыхание: кожа на его щеках была сухой и тонкой, как папиросная бумага, а зрачки не отражали свет приборной панели. Дым поплыл по кабине — тяжелый, сизый, он не поднимался вверх, а стелился по полу, обволакивая мои ноги.
— Я тут каждый день ходил, — монотонно заговорил он. — В сорок первом, в сорок третьем… А потом перестал. Дорога-то та же, да люди другие. Ты гляди в оба, парень. Здесь Лешак бродит. Он железо не любит, он плоть ищет.
Трасса превратилась в узкий коридор между стеной из черных тополей. Фонарные столбы по бокам кривились, словно виселицы. Внезапно старик вцепился мне в плечо. Его пальцы были твердыми и холодными, как арматура.
— Куда прешь, смертный?! Лешак на дороге! — взвыл он, и этот крик был подобен звуку разрываемого металла.
В свете фар я увидел это. Оно не бежало — оно разворачивалось из самой темноты. Серое, костлявое существо с непомерно длинными руками, пальцы которых скребли по асфальту, высекая искры. У него не было лица, только провал пасти и два тлеющих уголька вместо глаз.
Я ударил по тормозам так, что подошва едва не проломила пол. Мир закружился. Удар, звон стекла, тишина.
Я пришел в себя от того, что в кабине стало невыносимо тихо. И холодно. Пассажирское сиденье было пустым. На нем не осталось даже вмятины, только тонкий слой серого пепла и запах гнилой листвы. Махоркой больше не пахло. Пахло ржавчиной.
Я выбрался наружу, пошатываясь на ватных ногах. Моя «Газель» замерла в десяти сантиметрах от массивного бетонного столба. Но не это заставило мои волосы зашевелиться.
В метре от бампера, в глубоком кювете, из земли торчал искореженный кусок металла — рама старого грузовика, поглощенная деревьями. Рядом стоял обелиск, покрытый лишайником, словно трупной зеленью. На нем висел проржавевший руль, а над ним — овальная табличка.
С фотографии на меня смотрел мой попутчик. Те же глаза, та же кепка. Но на снимке его лицо было наполовину обезображено страшным ожогом. Подпись гласила: «Ильин П. Г. 1912 – 1946. Погиб на посту».
Я обернулся к машине и застыл. На пыльном боковом стекле «Газели» снаружи красовался четкий отпечаток костлявой ладони с неестественно длинными пальцами. А чуть ниже, на уровне земли, из темноты леса на меня смотрели два тлеющих уголька.
Старик не спас меня. Он просто привел меня к себе.