Глава 21
То, что Глеб счастлив, он показывал с трудом. На него был такой прессинг, что в какой‑то момент он не выдержал и спросил у отца:
— Пап, я вам родной сын?
— Что за глупый вопрос? — возмутился отец, оторвавшись от бумаг. Его пальцы с хрустом сжали ручку, а взгляд стал колючим.
— Заставляя меня жениться на Рите, вы больше заботитесь о ней, чем обо мне, — Глеб пошел в атаку, стараясь унять дрожь в голосе. — «Риточка сходит по тебе с ума», «Риточка плохо спит», «Она жить не хочет» — это всё о ней. А меня вы спросили, чего хочет ваш родной сын? Вы вообще хотите видеть меня счастливым или вам надо соединить свои капиталы?
Отец откинулся на спинку кресла, медленно провёл ладонью по седеющим волосам и холодно усмехнулся:
— Ты пока ещё живёшь за наш счёт и будешь делать то, что мы тебе говорим.
Глеб почувствовал, как внутри закипает ярость, вытесняя остатки страха. Он сделал шаг вперёд, глядя отцу прямо в глаза:
— Согласен, но не до такой же степени. Я не люблю её, я не хочу быть её мужем — это понятно? Если для того, чтобы вы от меня отстали, надо уйти из дома, я готов. Соберу шмотки и…
— Какие шмотки? Купленные на наши деньги? — перебил отец, и в его голосе прозвучала откровенная насмешка.
Глеб на мгновение замер, не ожидая услышать такое, но тут же вскинул подбородок:
— Я же не могу уйти в одних трусах.
— Можешь и уйдёшь, — отрезал отец. — Будешь жить в общежитии, питаться макаронами и сосисками. Согласен? Вперёд.
В комнате повисла тяжёлая тишина. Глеб оглядел кабинет: массивный стол из красного дерева, книжные полки до потолка, портрет деда в золочёной раме. Всё это когда‑то казалось ему символом надёжности, а теперь выглядело как клетка с позолотой.
— Хорошо, — тихо, но твёрдо произнёс он. — Я ухожу.
Отец лишь хмыкнул и снова уткнулся в документы, словно разговор был окончен. Но Глеб уже развернулся и направился к двери. Его шаги эхом отдавались в пустом коридоре, а в груди разрасталась странная смесь страха и облегчения. Впервые за много лет он сделал выбор сам.
Выйдя на улицу, Глеб глубоко вдохнул холодный осенний воздух. Ветер трепал его волосы, а где‑то вдалеке гудели машины. Он не знал, что будет дальше, но впервые за долгое время почувствовал себя по‑настоящему живым. В кармане лежал кошелёк с парой купюр, а в голове — чёткое понимание: лучше макароны и сосиски в одиночестве, чем золотая клетка с нелюбимой невестой.
Последние месяцы превратились в бесконечную череду компромиссов. После приезда Риты из Лондона она не вылезала из их дома. Глеб не знал, куда от неё деваться. И те и другие родители были счастливы, деньги лились рекой. Роскошные рестораны, дорогие подарки, одобрительные кивки влиятельных знакомых — всё это должно было сделать его счастливым. Но вместо радости Глеб ощущал, как с каждым днём всё глубже погружается в вязкую трясину неискренности. Он вспоминал, как всё начиналось. Сначала — лёгкие, беззаботные встречи, потом — намёки родителей, осторожные разговоры о «подходящей партии». И он кивал. Соглашаясь, потому что так было «правильно», потому что все вокруг кивали: «Какой шанс! Ты будешь на коне!»
Но ночью, в шикарном номере гостиницы, когда город затихал, а Рита, удовлетворённая сладко, спала рядом, Глеб лежал с открытыми глазами и чувствовал, как внутри растёт пустота. Он вспоминал Анну, того голубоглазого ангела, с которым был по-настоящему счастлив. Если бы всё вернуть, но он знал, что это невозможно. Тогда у него было ощущение, что он живёт по-настоящему, что он живой. Конфликт нарастал исподволь, когда давление стало невыносимым, нарыв прорвался и вот он бездомный.
Глеб достал телефон, нашёл в контактах номер старого друга и нажал «вызов».
— Серёга, привет. Помнишь, ты говорил, что в общаге есть свободная койка?
— Нет, Глеб, она давно занята. Ты долго собирался…
Глеб на мгновение замолчал, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он так рассчитывал на этот вариант — простой, понятный, почти родной. Общага, где когда‑то провёл несколько беззаботных ночей, казалась последним островком стабильности в этом внезапном хаосе.
— А где можно перекантоваться? — спросил он, стараясь говорить ровно, будто вопрос не решал сейчас чуть ли не всё.
— Тебе надолго? — уточнил Сергей.
А он и не знал, насколько. Время словно замедлилось, растянулось в тягучую резину. Судя по всему, за ним никто не побежал — и все будут ждать, когда он вернётся сам. Но вернётся ли? И главное — когда?
— Пока не пойму, — наконец ответил он. — Пару дней точно. Может, больше.
Сергей вздохнул — Глеб отчётливо услышал этот вздох в трубке.
— Ладно, дай подумать. У меня, у самого тесновато, но, может, Мишка что‑то подскажет — он в тех краях крутится, у него знакомых куча. Подожди минутку, я ему сейчас напишу.
Глеб прислонился к стене, сжимая в руке телефон. В голове крутились обрывки мыслей: «Что дальше?», «Куда идти, если и тут не получится?», «Сколько ещё можно висеть на волоске?». Он вспомнил, как спокойно ему отец указал на дверь, и он покинул то место, которое ещё вчера казался домом.
— Так, — голос Сергея вернул его в реальность. — Мишка говорит, есть вариант: его знакомый сдаёт комнату в коммуналке. Не дворец, но крыша над головой. Можешь подойти посмотреть.
Глеб выдохнул — впервые за день.
— Серёг, спасибо. Огромное.
— Да не за что пока. Главное, чтоб подошло. Адрес сейчас скину. И… Глеб?
— Да?
— Держись там. Всё наладится.
— Постараюсь, — тихо ответил он и, отключив звонок, ещё несколько секунд стоял, глядя в одну точку.
Надежда — хрупкая, едва уловимая — всё‑таки затеплилась где‑то внутри. Возможно, это был лишь первый шаг, но он хотя бы знал, куда идти.
Наконец, он вышел у старой пятиэтажки с облупившейся штукатуркой и покосившимся козырьком над подъездом. Дом выглядит так, будто пережил не одно десятилетие без ремонта. Нашёл нужный подъезд, поднялся на третий этаж и постучал в дверь с номером 17.
То, что он увидел за порогом, не поддавалось никакому описанию.
Длинный тёмный коридор. По стенам — выцветшие обои с узором в виде роз, местами отошедшие и свисающие лохмотьями. В воздухе висел густой запах старости, сырости и чего‑то неуловимо затхлого, будто здесь десятилетиями не открывали окна.
Из глубины квартиры доносились звуки: кто‑то громко спорил на кухне, звенела посуда, а где‑то вдалеке хрипло лаяла собака. Глеб невольно сделал шаг внутрь, и дверь за его спиной уже захлопнулась.
Хозяин, низенький мужчина с залысинами и в растянутом свитере, появился из боковой двери.
— Ну, проходи, посмотри комнату.
Он повёл Глеба по коридору, мимо закрытых дверей, за которыми угадывается жизнь десятков чужих историй. Одна из дверей приоткрыта — там видна часть кухни: старый холодильник, стол с засаленной клеёнкой, на подоконнике — стопка тарелок, покрытая полотенцем.
Комната оказалась крошечной: три на четыре метра, с одним маленьким окном, выходящим в глухой двор‑колодец. Под окном — батарея, покрытая слоями краски разных цветов. У стены стоит продавленный диван, рядом — шаткий стол и стул с оторванной спинкой. На полу — потрёпанный линолеум, и одиноко сидевший на стене таракан.
-На это не обращай внимание — сказал мужчина и, сняв тапок, привычным движением его, прихлопнул — Вот и всё. Ну, как? — спросил хозяин, потирая руки. — Не пятизвёздочный отель, но жить можно. Вода горячая не всегда, зато отопление зимой хорошее — соседи сверху топят так, что тут сауна бывает. А ещё у нас тут тихо по ночам… ну, относительно.
Глеб оглядывался. В голове вертелись слова Мишки: «Не дворец, но крыша над головой». Он глубоко вздохнул, пытаясь представить, как будет здесь жить: готовить на общей кухне, делить санузел с незнакомцами, засыпать под звуки чужих разговоров за стеной.
Снаружи раздаётся грохот — видимо, кто‑то уронил ведро в коридоре. Хозяин лишь пожимает плечами:
— Это Матрёна, соседка. Она у нас… своеобразная. Но добрая, если не злить.
Глеб снова смотрел на комнату. Выбор невелик: либо соглашаться на это, либо ночевать на вокзале. Он закрыл глаза, сосчитал до десяти и кивнул:
— Я подумаю — и выбежал из этого ада, где люди жили и считали, что главное, крыша над головой.
Хозяин расстроился.
— А чего не понравилось-то?
-Да всё нормально, просто есть ещё один вариант, он кажется лучше. — и, забыв попрощаться, поехал домой.
Продолжение