Девчонка стояла посреди дороги, как столб. Босая, в длинной юбке до щиколоток, грязной настолько, что цвет угадать было нельзя. Руки раскинуты в стороны — не пускала. Рустам ударил по тормозам, «буханку» занесло на мокром асфальте, и она встала, чуть не ткнувшись бампером в худое тело.
— Ты что, совсем? — он выскочил, хлопнул дверью. — Убьют же!
Девчонка не отступила. Чёрные глаза — сухие, без слёз. Восемь лет, может, девять. Схватила его за рукав куртки и потянула к обочине.
— Мама умирает. Пойдём. Пожалуйста. Пойдём скорее.
Рустам посмотрел на часы. До военкомата в Твери оставалось сорок минут. Опоздаешь — контракт подпишет следующий. А следующего шанса у него не будет, потому что больше нигде судимого хирурга не ждали. Ни в одной больнице, ни в одной клинике, ни в одном медцентре от Москвы до Владивостока. Десять лет зоны — это клеймо, которое не смывается дипломом с отличием.
— Где мама?
Девчонка побежала. Он за ней — через канаву, через кусты, по тропинке вдоль лесополосы. Метров триста. Строительный вагончик, ржавый, с выбитыми окнами, заткнутыми полиэтиленом. Дверь — фанерный лист на одной петле.
Внутри пахло кровью. Не так, как в операционной, — там запах стерильный, смешанный с антисептиком. Здесь пахло железом и землёй. Женщина лежала на грязном матрасе, прижимая к боку скомканную тряпку. Тряпка была красной целиком.
Рустам опустился на колени. Отвёл руку с тряпкой, посмотрел. Резаная рана, глубокая, от нижнего ребра наискось к бедру. Кишечник не задет — повезло. Но кровит сильно, и женщина уже бледная как мел.
— Как зовут?
— Земфира, — прошептала она. Губы серые.
— Земфира, я врач. Не двигайся.
Он вернулся к машине бегом. Аптечка в «буханке» была собрана ещё на зоне — привычка. Бинты, жгуты, хлоргексидин, шовный набор, который он купил на последние деньги перед выходом, потому что руки хирурга без инструмента — просто руки. Зажимы. Кетгут. Одноразовые перчатки, три пары.
Вернулся. Девочка сидела рядом с матерью, держала её ладонь обеими руками и молчала.
— Тебя как зовут?
— Дина.
— Дина, мне нужен свет. Фонарик в машине, бардачок. Принеси.
Она метнулась и вернулась через минуту. Рустам надел перчатки, обработал рану, остановил кровотечение, наложил зажимы. Шил при свете фонарика, который Дина держала двумя руками, направляя точно куда надо, не дёргая, не отводя. Серьёзный ребёнок. Взрослый ребёнок.
Земфира потеряла сознание на середине. Рустам закончил, перевязал, проверил пульс. Слабый, но ровный. Жить будет.
— Кто это сделал? — спросил он, снимая перчатки.
Дина молчала.
— Дина.
— Ашот. Он... он нас не отпускает. Мама хотела уйти. Он догнал и порезал. Сказал, далеко не уйдёт. А я её сюда привела.
Рустам сел на пол вагончика и потёр лицо. В голове было пусто и ясно, как бывает, когда решение уже принято, просто ты ещё не успел его сформулировать словами.
— Помоги мне её донести до машины.
Он уложил Земфиру на заднее сиденье. Дина забралась рядом, положила голову матери себе на колени. Рустам завёл двигатель и развернулся — не в сторону Твери. В другую сторону. Куда — сам пока не знал. Просто прочь от этого места.
Через 20 километров Земфира пришла в себя. Застонала, попыталась сесть.
— Лежи, — сказал Рустам, глядя в зеркало. — Швы разойдутся.
— Куда мы едем?
— Разберёмся.
— Он найдёт. Он всегда находит.
— Лежи.
Она замолчала. Дина гладила её по волосам — механически, привычно, как будто делала это каждый день.
На заправке под Кимрами Рустам купил воды, хлеба, пачку анальгина и бутылку перекиси. Пока платил, увидел в окно: Дина стоит у обочины и смотрит вниз, в траву. Вышел.
— Что там?
Щенок. Маленький, грязный, рыжий с белой грудкой. Лежал в канаве, скулил тихо, еле слышно. Кто-то выбросил — на шее обрывок верёвки.
Дина посмотрела на Рустама. Ничего не попросила. Просто посмотрела.
— Бери, — сказал он.
Она подняла щенка, прижала к себе. Щенок ткнулся мордой ей в шею и затих.
К вечеру добрались до районного посёлка — Рустам выбрал наугад, свернув с трассы на просёлочную дорогу. Посёлок назывался Покровское, и было в нём всё, что положено: магазин «Пятёрочка» на въезде, полуразвалившийся Дом культуры, церковь с новым куполом и старыми стенами, фельдшерско-акушерский пункт с табличкой «Требуется фельдшер».
Рустам остановился у таблички и долго на неё смотрел.
— Что? — спросила Земфира с заднего сиденья.
— Ничего. Отдыхай.
Он нашёл сельскую администрацию — одноэтажное кирпичное здание, в котором пахло линолеумом и борщом. Глава, Татьяна Павловна, женщина лет 55 с короткой стрижкой и усталыми глазами, выслушала его стоя — сидеть не предложила.
— Судимость, — повторила она. — Статья?
— Сто пять.
— Убийство.
— Да.
Она помолчала. Потом сказала:
— Фельдшера у нас нет 3 года. Последний уехал в Тверь, и с тех пор никто не едет. Скорая — 40 минут, если вообще приедет. В прошлом месяце дед Кузьмин помер от инфаркта, пока ждали. — Она посмотрела ему в глаза. — Мне всё равно, что у тебя в прошлом. Мне нужно, чтобы люди не умирали.
— Я хирург.
— А у нас ФАП. Будешь фельдшером. Оформлю, как смогу. Жильё дам — есть дом на Заречной, пустует. Старый, с печкой, но крыша целая. Пойдёт?
— Пойдёт.
Она выписала ему ключ от дома, бланк на оформление и бумажку с адресом. На пороге окликнула:
— Эй, как зовут-то?
— Рустам.
— Рустам, у нас тут своих проблем хватает. Чужих не надо. Понимаешь?
— Понимаю.
Дом на Заречной оказался покосившейся деревянной избой с резными наличниками, половина которых отвалилась. Две комнаты, кухня, печка-голландка, во дворе колодец и сарай. Мебель — стол, две табуретки, железная кровать с панцирной сеткой. В углу — иконка, потемневшая до черноты.
Рустам затопил печку. Дина носила воду из колодца — молча, деловито, как будто всю жизнь так жила. Щенок бегал за ней по пятам. Земфира лежала на кровати, смотрела в потолок. Рустам сменил ей повязку, дал анальгин.
— Спасибо, — сказала она.
— Не за что.
— Нет, правда. Ты мог проехать мимо.
Рустам промолчал. Мог. Конечно, мог. И тогда бы сейчас сидел в военкомате, подписывал бумаги, и через неделю его отправили бы туда, откуда многие не возвращаются. А эта женщина истекла бы кровью в ржавом вагончике, и девочка осталась бы одна.
— Ты спи, — сказал он. — Завтра разберёмся.
Он вышел на крыльцо. Было тихо — так тихо, как не бывает ни в городе, ни на зоне. Только сверчки и где-то далеко собака. Небо — чёрное, звёзды крупные, как в детстве. Рустам сел на ступеньку и закурил. Последняя сигарета из пачки, купленной ещё в день освобождения. Затянулся, выдохнул дым в тёмное небо и подумал, что 10 лет назад он убил человека, а сегодня спас. И что арифметика жизни так не работает, долг не обнуляется, но почему-то стало чуть легче дышать.
Через неделю Рустам принимал первых пациентов в ФАПе. Аппаратуры почти не было — тонометр, фонендоскоп, набор для перевязок и шкаф с просроченными лекарствами, половину которых он выбросил в первый же день. Зато приходили все: бабки с давлением, мужики с порезами от бензопилы, дети с соплями, беременная Настя из соседней деревни, которую он отправил в район, потому что двойня и тазовое предлежание — не для сельского ФАПа.
Земфира поднялась на ноги через 5 дней. Рана заживала чисто. Она молчала много, смотрела в окно, и Рустам не лез с разговорами. Знал по себе: после такого нужно время, чтобы перестать ждать удара из-за каждого угла.
Дина пошла в школу. Местную, восьмилетку, где на весь четвёртый класс было 6 человек. Учительница, Вера Ильинична, позвонила Рустаму через 3 дня:
— Девочка ваша читает лучше всех в классе. Откуда?
— Она не моя, — сказал Рустам и сам удивился, как неприятно это прозвучало.
Вечером Дина сидела за столом, делала уроки. Щенка назвала Рыжик — без выдумки, по масти. Рыжик лежал у неё под стулом и грыз тапок Рустама. Земфира готовила на кухне — простое, но вкусное: суп из того, что нашлось, картошку с луком. Из дома пахло едой и теплом. Рустам зашёл с улицы, снял сапоги, и на секунду — одну короткую секунду — ему показалось, что это его дом. Его семья. Его жизнь.
Он отогнал эту мысль. Чужого не бери — на зоне усвоил крепко.
Ашот объявился через 2 недели.
Рустам возвращался с вызова — ездил к деду Семёнычу, тому самому, который после смерти Кузьмина боялся каждого покалывания в груди. Обычная стенокардия, ничего страшного, но дед каждый раз прощался с жизнью, и каждый раз Рустам терпеливо объяснял, что нитроглицерин — не последнее причастие.
На подъезде к дому стояла чёрная «Тойота Камри» с тверскими номерами. Двое у машины — молодые, крепкие, бритые. Смотрели на дом.
Рустам остановил «буханку», вышел.
— Чего надо?
Тот, что повыше, улыбнулся:
— Ашот Гургенович привет передаёт. Говорит, чужое взял. Надо вернуть.
— Тут ничего чужого нет.
— Женщина и девочка — его. Долг на них висит. Сам понимаешь.
Рустам понимал. На зоне он видел таких — не самых страшных, не отморозков, а обычных шестёрок, которые смелые, пока за спиной стоит хозяин. Без хозяина — пыль.
— Передай Ашоту: пусть приедет сам. Поговорим.
Они переглянулись. Тот, что пониже, сплюнул и сказал:
— Дядя, не лезь. Тебе же хуже будет.
— Я 10 лет на строгом отсидел. Мне хуже не бывает.
Они уехали. Рустам зашёл в дом. Земфира стояла у окна — всё видела.
— Это от Ашота, — сказала она. Не спросила — сказала.
— Да.
— Мне надо уехать. Если я уеду, он от тебя отстанет.
— Сядь.
— Рустам...
— Сядь, я сказал.
Она села. Он сел напротив.
— Никуда ты не поедешь. И Дина никуда не поедет. Ясно?
Земфира смотрела на него долго, и в этом взгляде было столько всего, что словами не передать, — и страх, и надежда, и что-то такое, для чего у людей, битых жизнью, слов обычно нет.
— Ясно, — сказала она тихо.
Три дня ничего не происходило. Потом они приехали ночью. Не двое — четверо. Вытащили Рустама из дома, били долго и методично — не по лицу, по корпусу, чтобы следов меньше. Рустам не кричал. Земфиру и Дину затолкали в машину. Дина вцепилась в дверной косяк, и ей по пальцам — несильно, но она отпустила. Рыжик выскочил из дома, метался, лаял, кто-то пнул его, щенок отлетел в кусты и замолк.
Рустам лежал на земле, слушал, как уезжает машина, и думал только одно: запомнить номер. Номер он запомнил.
Татьяна Павловна прибежала через 10 минут — соседка позвонила.
— Скорую? Полицию?
— Не надо. — Рустам сел, сплюнул кровью. Ребро, может два. Печень цела, почки тоже — бить умели, но не убивали. — Татьяна Павловна, мне нужен адрес. Есть у вас кто в Твери, кто может по номеру машины пробить?
Она посмотрела на него и не стала задавать вопросов. Позвонила кому-то. Через полчаса у Рустама был адрес: промзона на выезде из Кимр, бывшая овощебаза. Ашот держал там склад — официально овощи, неофициально всё, что можно перепродать.
— Там люди, — сказала Татьяна Павловна. — Я слышала, у него человек 15 работают. Не ходи один.
— А с кем мне идти?
Она помолчала. Потом сказала:
— Подожди.
Вернулась через час. С ней пришли трое мужиков — немолодых, некрасивых, пахнущих соляркой и табаком. Тракторист Михалыч с бородой лопатой. Сварщик Генка, худой, жилистый, с татуировкой на запястье. И Сашка — молодой, единственный, лет 25, но здоровый, как шкаф.
— Это всё? — спросил Рустам.
— Больше нет, — сказал Михалыч. — Этих-то еле уговорили. Но за тебя пойдём. Ты Кузьмина не спас, это до тебя было, но ты Настьке двойню сохранил. Тут такое не забывают.
Ехали на двух машинах — «буханка» Рустама и «Газель» Михалыча, гружёная чёрт знает чем. На подъезде к промзоне остановились. Темно. Забор из профлиста, ворота, за ними длинный ангар и несколько бытовок. Свет в одном окне.
План был простой, потому что сложный некогда было придумывать.
Рустам подошёл к воротам, подождал. Открыл тот самый, высокий, что приезжал в первый раз.
— О, дядя пришёл. Ашот, к тебе!
Рустам зашёл. Ашот сидел в бытовке — грузный, немолодой, с золотой цепью на шее и перстнем на мизинце. Перед ним стол, на столе — чай, лаваш, телефон. Обычный человек, если не знать.
— Сядь, — сказал Ашот. — Поговорим. Ты мужик, я вижу. Уважаю. Но ты взял моё. Не потому что они мне нужны, а потому что порядок. Если один ушёл — все побегут. Ты же с зоны, сам понимаешь.
— Понимаю, — сказал Рустам. — Где они?
— В подвале. Живы, здоровы. Заберёшь, когда долг закроешь. Двести тысяч. Столько Земфира должна. Ну и за хлопоты сверху.
Рустам кивнул. Встал. Вышел.
Через 30 секунд «Газель» Михалыча снесла ворота. Не протаранила, а именно снесла — ворота упали, профлист загремел по асфальту. «Газель» влетела во двор и остановилась, перегородив выезд. Михалыч вышел с монтировкой. Генка — с арматурой. Сашка — просто так, ему хватало.
Рустам знал, что будет дальше. На зоне это называлось «показуха рухнула». Ашотовы бойцы — четверо, пятеро — выскочили, увидели, и всё. Без хозяйского окрика, без команды «фас» они не знали, что делать. Один побежал к забору. Второй — к бытовке, но Сашка встал на дороге, и второй передумал.
В подвале ангара были шестеро: Земфира, Дина и ещё 4 человека — женщина, двое мужчин, подросток. Все из табора. Все — за долги. Дверь заперта на навесной замок. Генка сбил его арматурой с одного удара.
Земфира вышла, щурясь от света фонарика. Увидела Рустама. Подошла. Уткнулась лбом ему в грудь и стояла так, не двигаясь, не говоря ни слова. Дина обхватила его за пояс с другой стороны. Рустам положил руку ей на голову и почувствовал, как что-то внутри, что он держал запертым 10 лет, тихо и окончательно сломалось.
Ашот вышел из бытовки, когда «Газель» уже разворачивалась. Побежал — тяжело, грузно, — к своей «Камри», на которой собирался то ли догнать, то ли позвонить, то ли ещё что. Не добежал. Михалыч сдавал назад и не видел — или видел, кто знает. «Газель» прижала Ашота к стене ангара. Не насмерть. Но обе ноги — от бедра до ступни — хрустнули так, что услышали все. Ашот заорал. Михалыч заглушил двигатель, вышел, посмотрел, сказал:
— Ох ты, не заметил. Бывает.
Они уехали. Ашот остался лежать у стены. Его люди разбежались кто куда — без главаря, без денег, без склада они были никем. Пылью.
Жизнь в Покровском вернулась в свою колею, как будто ничего не было. Рустам ходил в ФАП, принимал больных, ездил на вызовы. Земфира устроилась в «Пятёрочку» — на кассу, потом перевели в зал, потому что с людьми она обращалась лучше, чем кто-либо в посёлке. Дина ходила в школу, получала пятёрки по литературе и тройки по математике, и Рустам вечерами сидел с ней над задачами, объясняя дроби с терпением хирурга, привыкшего, что каждое движение должно быть точным.
Рыжик нашёлся на следующее утро после той ночи — сидел у крыльца, скулил. Дина взяла его на руки, унесла в дом, и с тех пор щенок спал у неё на кровати, свернувшись рыжим клубком у ног.
Однажды вечером, когда Дина уснула, а Рыжик устроился у неё под боком, Земфира вышла на крыльцо, где Рустам сидел, глядя на закат.
— Можно?
— Садись.
Она села рядом. Близко, но не касаясь.
— Рустам, ты можешь меня спросить. Про Ашота. Про долг. Про то, как я вообще...
— Не хочу.
— Почему?
— Потому что не важно. Было — прошло.
Она помолчала.
— Мой отец проиграл в карты. Давно, мне 16 было. Проиграл и подставил семью. Ашот выкупил долг. С тех пор мы были его. Я, мать, потом Дина, когда родилась. Мать умерла 3 года назад. Дина — всё, что осталось.
Рустам слушал и не перебивал.
— Я 3 раза пыталась уйти. Первый раз он поймал на вокзале. Второй — на трассе. Третий — ты знаешь. — Она повернулась к нему. — Ты четвёртый. Четвёртая попытка. И первая, которая получилась.
Он посмотрел на неё. Красивая женщина. Тридцать лет, а глаза — как у старухи, столько в них было прожитого. Но сейчас, в закатном свете, в них было что-то новое. Не счастье — рано ещё для счастья. Скорее, отсутствие страха. Просто покой.
— Получилась, — сказал он.
Земфира положила голову ему на плечо. Он не отстранился.
Прошёл месяц. Потом ещё один. Жизнь обретала форму — не идеальную, кривую, как наличники на их доме, но устойчивую. Рустам починил крыльцо, перебрал печку — вызвал Генку, тот посмотрел, сказал, что топить можно, но осторожно, печке лет 60, кладка старая, трещины в дымоходе. Рустам купил огнетушитель и поставил в сенях. На всякий случай.
В ФАП привезли новый тонометр и ящик медикаментов — Татьяна Павловна выбила через район. «Тебе спасибо, — сказала она. — Пока ты здесь, нам хоть что-то дают. Уедешь — опять забудут.»
Рустам не собирался уезжать. Некуда было. И незачем. Впервые в жизни он был там, где нужен. Не системе, не государству, не армии — конкретным людям. Деду Семёнычу с его стенокардией. Настьке с двойней, которая родила благополучно в Твери и теперь привозила малышей на осмотр. Бабе Зине с её вечным давлением и вечными пирожками, которые она таскала ему в ФАП, несмотря на запрет сладкого.
И Земфире. И Дине. И Рыжику, которого он таскал к ветеринару в район, когда тот подавился куриной костью.
Это была жизнь. Настоящая, негромкая, пахнущая печным дымом и борщом, скрипящая половицами и шуршащая тетрадками, в которых Дина решала задачи на дроби.
Вызов пришёл в 3 часа ночи. Звонила Настя — один из близнецов горел, температура под 40, судороги. Рустам оделся в темноте, стараясь не разбудить Земфиру, но она проснулась.
— Куда?
— К Настьке. Ребёнок.
— Будь осторожен.
Он наклонился, поцеловал её в лоб — быстро, как делал каждый раз, уходя на ночной вызов. Проходя мимо комнаты Дины, заглянул: спит, Рыжик в ногах, одеяло сползло. Поправил одеяло, закрыл дверь.
До Насти — 12 километров по просёлочной дороге. Ребёнка осмотрел, поставил укол, сбил температуру. Судороги — фебрильные, не эпилепсия, но наблюдать надо. Просидел у них до рассвета, убедился, что малыш спит спокойно, и поехал обратно.
Он увидел дым за 2 километра. Чёрный столб, поднимающийся вертикально в неподвижном утреннем воздухе. И сразу понял — это Заречная. Это их дом.
«Буханка» летела по просёлку, подпрыгивая на ухабах. Рустам держал руль и не дышал. Пожарные — он знал — приедут из Кимр, это полчаса. Полчаса.
Дом горел серьёзно — крыша занялась, огонь лез из окон, искры летели в небо. Соседи стояли на улице, кто-то поливал свой забор водой из вёдер. Земфиры и Дины среди них не было.
Рустам не думал. Тело вспомнило то, чему научился на зоне: действовать, когда думать поздно. Он обмотал лицо мокрой тряпкой — схватил с верёвки чьё-то бельё, макнул в бочку с дождевой водой — и вошёл в дверь. Дым — чёрный, плотный, на уровне головы. Внизу — ещё можно дышать. Пополз. Кухня, коридор, первая комната — Земфира лежала на полу у кровати, без сознания. Угарный газ. Рустам поднял её — лёгкая, как тогда, в вагончике — и вынес на улицу. Передал соседке.
Вернулся.
Дина была в дальней комнате. Дверь заклинило — разбухла от жара. Рустам выбил плечом. Дина сидела на полу, прижимая к себе Рыжика, и кашляла. Глаза — красные, слезящиеся, но в сознании.
— Дядя Рустам...
— Всё, пойдём, быстро.
Он взял её на руки и понёс к выходу. Балка над дверью трещала, но держалась. Он прошёл под ней, вынес Дину, посадил на траву рядом с Земфирой. Земфира уже пришла в себя, кашляла, хватала воздух ртом.
Дина посмотрела на него снизу вверх. Кашлянула. Сказала:
— Рыжик... Он вырвался. Побежал наверх, на второй этаж. Он там спал иногда, на чердаке, на старом одеяле...
Рустам обернулся. Второй этаж — это чердак, деревянный, сухой, как порох. Огонь уже добрался туда, видно было, как пламя пляшет за слуховым окном.
Он посмотрел на Дину. На её лицо — закопчённое, мокрое от слёз, с глазами, в которых была мольба, но не просьба. Она не просила. Она никогда не просила.
— Сиди здесь, — сказал Рустам.
Земфира схватила его за руку:
— Не ходи. Рустам, не ходи. Это пёс. Это просто...
Он аккуратно убрал её ладонь. Посмотрел ей в глаза — спокойно, ясно, и по этому взгляду она всё поняла.
— Нет, — сказала она. — Нет.
Он пошёл. Мимо двери, через кухню — потолок уже тёк огнём, капли горящей смолы падали на пол. По лестнице на чердак — ступени трещали под ногами. Чердак — низкий, тесный, жаркий, как печь изнутри. Рыжик забился в угол, скулил. Рустам взял его, сунул за пазуху, развернулся к лестнице.
Балка упала сзади. Потом вторая — спереди, перекрыв проход. Огонь обнял чердак со всех сторон, жадно и быстро, как будто ждал именно этого момента. Рустам прижал щенка к груди и закрыл глаза. Подумал о Земфире. О Дине. О том, что арифметика жизни, может быть, всё-таки работает: одну жизнь забрал, три — отдал. И ещё одну маленькую, рыжую, которая сейчас тыкалась мордой ему в подбородок.
Перекрытия рухнули.
Пожарные приехали через 28 минут. Потушили. Разобрали завалы. Нашли.
Рустам лежал на спине, скрючившись вокруг щенка, закрывая его собой. Рыжик был жив — задыхался, шерсть подпалена, но жив. Рустам — нет.
Утром Дина сидела на траве напротив пепелища. На коленях — Рыжик, грязный, перебинтованный, тёплый. Земфира стояла рядом. Молча. Смотрела на то место, где был дом, и не плакала — слёзы кончились часа 2 назад, и теперь осталось только молчание. Тяжёлое, плотное, заполнившее всё пространство вокруг.
Дина погладила Рыжика. Щенок лизнул ей пальцы.
— Мам, — сказала она тихо. — Он вернулся. Он за Рыжиком вернулся.
Земфира не ответила. Она знала. Он вернулся не за щенком. Он вернулся, потому что в жизни этого ребёнка не должно было быть ещё одной потери. Потому что для Дины Рыжик был не просто собакой — он был первым существом, которое она спасла сама, тогда, на обочине, когда мир состоял из крови, страха и бегства. И Рустам это понимал.
А может — может — он просто не умел проходить мимо. Ни мимо девочки на трассе, ни мимо женщины в вагончике, ни мимо щенка на чердаке. Это было сильнее расчёта, сильнее страха, сильнее инстинкта самосохранения. Это было то единственное, что осталось в нём живым после 10 лет за решёткой: способность идти туда, где больно, и делать то, что нужно.
Солнце поднялось над Покровским. Запахло горелым деревом и росой. Где-то на соседней улице завели трактор — Михалыч ехал на работу. Жизнь продолжалась, равнодушная и неостановимая, как вода в реке за Заречной улицей.
Дина прижала Рыжика к себе, уткнулась лицом в его тёплый бок и закрыла глаза. Земфира положила руку дочери на плечо. Так они и сидели — втроём, на траве, перед тем, чего больше нет, — пока мир вокруг просыпался и начинал новый день, в котором их было уже не четверо, а трое. И щенок, который ничего не понимал, но чувствовал всё.