Глава 11. Засада
Административные будни Лыкова были прерваны важным сообщением. Вечером к нему в дом явился некий Фунтиков. Писарь из тюремной канцелярии, в прошлом московский околоточный. На каторгу попал за растление несовершеннолетней. Шелькинг, сам бывший полицейский, поставил его на ваканцию. Неприятный, с бегающими глазами и вкрадчивым голосом, Фунтиков угождал всем: и начальству, и каторге. Последней, конечно, очень избирательно. «Иваны», майданщики, старосты и некоторые подстаросты решали через писаря свои дела.
И вот вдруг Фунтиков пришел к Лыкову и заявил:
– Ваше высокоблагородие! Я вызнал, куда японцы тымских беглых спрятали!
Алексей не поверил своим ушам.
– А откуда ты знаешь, что я их ищу?
– Так все знают, как вы за ними до моря гнались. Ванька Пан рассказал.
– Ну, гнался… А что ищу?
– Это, ваше высокоблагородие, мой умственный вывод. Потому, господин Эффенбах много про вас рассказывал, а я запомнил.
Эффенбах был в свое время начальником московской сыскной полиции. И по службе встречался с Лыковым. Но откровенничать с околоточными, да еще такими…
– И что он рассказывал?
– Что вы всякое дело до конца доводите. Я и рассудил: не мог такой человек свою амбицию спрятать. Гнался, а не догнал! Не иначе, надо быть, хочет их у себя в округе сыскать.
– Почему у себя в округе? Тех беглецов уж и след простыл. Давно в Японии.
– Я, ваше высокоблагородие, достоверно знаю, что шайка тымовских здесь. А прячется она в Мауке, на капустных промыслах.
Надворный советник подошел к карте, отыскал Мауку.
– Это ж западное побережье! Как они туда попали, если бежали с восточного? Ты мне не врешь, случаем?
– Беглых, ваше высокоблагородие, японские рыбаки высадили вот тута, в устье речки Аянки. Те по дороге дошли до Сиянцев… виноват, до селения Галкино-Врасское. А дальше через Малое Такоэ пробрались в верховья Лютоги. Там уж рукой подать.
– Выходит, каторжники сто пятьдесят верст топали по главной дороге, а сюда никто о том не сообщил?
Фунтиков захлопал бараньими глазами.
– Так… кому сообщать-то? Они велели помалкивать. Знамо дело… Там одни «иваны», они голову отрежут.
– А ты чего же не боишься?
– Боюсь, ваше высокоблагородие. Как не страшиться? Однако делаю умственный вывод, что вам интересно знать про каторжных.
– И?
– И я, значит, могу быть вам полезный. Про секретное выведывать. А нужного человечка берегут-с.
Лыков задумался. Бывший околоточный просился в осведомители. Иметь с ним дела не хотелось. Но кто видел порядочных осведомителей? В Нижнем Новгороде был один, Федор Ерусалимский, так его убили… Других Алексей не встречал.
– Ладно. Я съезжу в Мауку и проверю. Если твои сведения подтвердятся, что ты хочешь за это?
– Мне бы на поселение выйти…
– Решим. Скажи, а где мне их там искать? И вообще, чего варнаки в этой Мауке делают? Почему японцы их сразу на острова не вывезли?
– Не могу знать, ваше высокоблагородие, почему не вывезли. Надо быть, боялись, что перехватят. А на капустном промысле прятаться удобно. Семь сотен рабочих, и кого только нет! Сами-то промыслы купца Семенова, но он там не бывает, а держит заместо себя управляющего. Фамилия его Демби. Английский подданный! Имеет дом в Нагасаки и часто туда наведывается. И флотилия на промыслах у него своя: возит сушеную водоросль в Китай. И бухта есть в Мауке. Очень удобно беглым уплыть!
Лыков загорелся. Все выглядело логично. Про шотландца Демби он уже слышал как про хорошего управляющего. Но дом в Нагасаки! Опять этот город, где все началось. Концы сходятся. Надо ехать!
Сыщик отпустил Фунтикова и вызвал Голунова.
– Калина Аггеевич, я уезжаю в Мауку. Вернусь дня через три. Останешься здесь за Шелькингом присматривать. А то Фельдман его боится. Вдруг выйдет из запоя и опять всю каторгу на «кобыле» разложит…
– В Мауку? – удивился комендант. – Пошто?
– Хочу посмотреть, как морскую капусту делают. Ну и вообще… мой округ, надо проинспектировать. А то они там, черти, начальства давно не видели, разболтались…
– А почему без меня? Нет, давай вместе инспектировать!
– Тебе нельзя.
Голунов сел напротив Алексея, посмотрел проницательными глазами.
– Так. Начнем сначала. Что тебе этот гнус рассказал?
– Какой гнус?
– Сам знаешь какой. Фунтиков, черная душа. Ну?
– А, этот… Нет, он про тюрьму звонил, всякую ерунду. Хочет быстрее на поселение выйти.
– А Маука?
– Туда я давно собираюсь. В Мауке непорядок с пошлинами, Кононович велел разобраться, да все руки не доходили.
– Значит, я еду с тобой?
– Нет.
– Тогда ты мне врешь, Алексей Николаевич.
– А ты мне всегда правду говоришь?
Двое мужчин смотрели друг другу в глаза, словно пытались залезть в душу. Комендант отвернулся первый.
– Ну как знаешь… Сколько охраны берешь?
– Обоих казаков.
– Мало!
– Я же не на войну еду, а морскую капусту инспектировать.
– Мало. Поверь мне.
– Ты скажи, что случилось, может, я и передумаю.
– Ничего не случилось.
– Ну тогда помалкивай! – рассердился Лыков.
– Я помалкиваю. И о том, что Фунтиков – твой лягач [55], тоже каторге не скажу. Только помни: человек он лживый. Налючил свечу, а ты и поверил…
– Ты к чему это говоришь?
– К тому, что ты на Сахалине человек новый. Лето! Самое время к генералу Кукушкину на посылки [56]. В тайге сейчас полно беглых. Крученый где-то прячется, Васька Салов… Мордовкин… Люди все серьезные!
– Ты лишь это имел в виду?
– Да.
– Учту.
После Голунова Лыков вызвал Фельдмана и Пагануцци. Сказал им следующее:
– Я уезжаю в Мауку. Меня не будет несколько дней. В мое отсутствие обязанности начальника округа будет исполнять Степан Алексеевич.
Фельдман сперва расправил плечи, однако потом решил поканючить:
– Но ведь я только коллежский регистратор!
– Я уже ходатайствовал перед генералом о присвоении вам к Рождеству следующего классного чина.
– Так это когда еще…
– Вы, Степан Алексеевич, крупные дела откладывайте, а мелкие решайте. Не мне учить вас бюрократии.
– А Фома Каликстович?
– Он лишился моего доверия. Я пока не решил, что с ним делать, но служить под моей командой Ялозо не будет.
Потом Лыков обратился к доктору:
– Владимир Сальваторович! В мое отсутствие ваши мнимые больные захотят перевестись в лазарет. Вы понимаете, о ком я говорю…
Пагануцци, как всегда неумытый, молча кивнул.
– Вот вам официальная бумага. В ней я запрещаю помещать в лазарет Козначеева, Мурзина и Шельменкина. Помирать будут, но пользовать их в казарме! Понятно?
– Так точно! – по-военному ответил доктор и облегченно вздохнул. Ясно было, что эта бумага станет для него охранной грамотой от «иванов».
– Степан Алексеевич! Поручаю вам особый надзор за исполнением медицинской частью этого моего распоряжения.
– Слушаюсь!
Чиновники ушли, а Лыков перехватил Буффаленка.
– Меня не будет несколько дней. Чтобы «иваны» в это время не сбежали, я запретил переводить их в лазарет. А они должны сейчас собираться к Кукушкину.
– Что делать мне?
– Понаблюдай за Царем. С кем общается, получает ли какие письма. Нет ли видимых признаков подготовки к побегу.
– Но для этого я должен быть в кандальной! Не отсюда же наблюдать!
– Ты сейчас туда отправишься. Я уже все придумал.
Через полчаса лыковская дворня собралась в передней. Хмурый начальник объявил:
– Мне стала известна одна проделка. Лакей Гезе дал деньги в рост ссыльнокаторжному Наместникову. А когда тот задержал отдачу долга, нажаловался на него смотрителю. Господин майор, видимо из желания мне услужить, воспринял жалобу моего лакея как приказ. И выдрал указанного Наместникова.
Сыщик подошел к «провинившемуся» лакею, гоняя желваки по лицу.
– Растакуэр! [57]Совсем стыд потерял? Я тебя научу застенчивости! Голунов!
– Я! – выступил вперед Калина Аггеевич.
– Приказываю: поместить этого ганса на неделю в кандальное отделение. И чтобы питался одним арестантским пайком!
– Есть!
– Предупреждаю всех: в следующий раз за такие фокусы буду выгонять! Желающих на ваши хлебные места полно. Свободны!
Прислуга разошлась по дому, а сыщик стал готовиться к поездке. Сразу же выяснилось, что добраться до чертовой Мауки из Корсаковска очень трудно. Кому надо туда попасть – ждет парохода. По суше есть обходной путь, длинный. Сначала по тракту до военного поста Барановский, он же Мануэ, где самое узкое место острова Сахалин. Здесь короткий бросок через перевал к речке Косунай. И уже от нее вниз по берегу Татарского пролива, до Мауки. Получается двести пятьдесят верст в один конец! И столько же потом обратно. Причем идти вдоль моря трудно, а иногда и невозможно. В тех местах, например, где в пролив упала со скалы каменная осыпь (по-сахалински такие осыпи называются «говны»). А напрямик через Южно-Камышовый хребет всего шестьдесят верст. Только там нет дороги…
Лыков внимательно изучил карту. Вспомнил все ужасы, которые ему рассказывали о здешней тайге. И решился. Он поднимется вверх по речке Лютоге, самой длинной в Южном Сахалине. Там, где Камышовый хребет чуть проседает, есть, говорят, тропа. По ней всего двенадцать верст до берега моря. Речка Тый выводит прямо к Мауке. Если пробираться верхами с минимумом вещей, дойти можно. Он, Лыков, парень тертый. Неужели шестьдесят верст по тайге не пройдет?
Знал бы он тогда, что ему предстоит, отправился бы в объезд через Косунай… Или вызвал бы «Крейсерок», хотя не имел права использовать его для второстепенных задач. Но сыщик не знал. Поэтому рано утром трое верховых покинули город. По разработанной дороге вдоль побережья они быстро миновали пригородные села: Первую, Вторую и Третью Пади. Вслед им пели петухи и мычали коровы. Здесь в деревнях заведено хозяйство. Мужики могут забелить щи молоком и даже сбить масло. Отсюда молочные скопы поставляются и в Корсаковск. Дальше такого изобилия уже нигде не встретишь…
Затем промелькнули Голый Мыс и Соловьевка. Тут путники сошли с тракта, и сразу случилась заминка. Требовалось переправиться через Сусую. Лодочник был старый каторжанин, даже с клеймами на лице. Клеймить перестали в шестьдесят третьем, а варнак [58]все еще здесь… Он перевез путников по одному; привязанная лошадь, без вьюков, налегке, плыла сзади. Сусуя неширока и в низовьях уже спокойна, переправа прошла без приключений. Поехали вдоль морского берега. Тут дороги не было, лошади ступали по песку. Он весь был устлан гниющими водорослями, распространявшими вокруг сладковатый запах. Через двенадцать верст показалось устье Лютоги. Алексей присвистнул. Серьезная река! Ширина до семидесяти саженей. И никаких перевозчиков с лодками. По левому берегу шла тропа. Поднявшись по ней, увидели небольшое селение в три десятка изб. Казаки быстро отыскали надзирателя и потребовали чаю. Пока тот хлопотал, Лыков расспрашивал его о дороге в Мауку. Служивый сказал то же, что и другие: дороги нет. Местные туда не ходят, а тропы для беглых знают только беглые. Алексей похвалил чай и пообещал надзирателю усилить оклад жалования. Тут же выяснилось, что поселенец Нуянзин ходил вверх по реке аж до самого Камышового перевала! Так за обещание и ласковое слово сыщик получил проводника.
Нуянзину понадобился час, чтобы собраться. Лошади у него не было, но бывалый человек не смутился. Сказал: там эдакие места, что все пешком пойдем… Так оно потом и вышло.
Отряд из четырех человек двинулся вверх по реке. Верст через десять они уперлись в перекат. Проводник виновато пояснил:
– Дальше тропы нет.
Подвязал бродни [59]и первым сошел в ледяную воду. Люди двинулись по скользким камням, держа лошадей в поводу. Так прошли еще около десяти верст, выбирая, где помельче. На каменных осыпях было вполне сносно. Часто отряд переходил с одного берега на другой в поисках удобной дороги. Кругом было много топляка, и он очень стеснял движение. Постепенно Лютога сужалась, а течение ее усиливалось. Сжималась и ее долина. Слева и справа виднелись горные хребты, поросшие густым лесом. Чем дальше, тем они делались выше и больше наползали на реку. Сухие осыпи пропали совсем, идти приходилось по колено в воде. И люди, и лошади устали и начали поскальзываться на камнях. Скоро все вымокли с головы до ног. Наконец пробираться руслом стало практически невозможно. Воды по пояс, с обеих сторон скалы… Проводник крякнул и, цепляясь за кусты, полез наверх. Остальные последовали его примеру. Лошади еле-еле поднялись и сразу сели на ноги – устали…
– Уф! – повеселели казаки. – Надоела энта купель!
– Думаете, дальше легше будет? – усмехнулся Нуянзин. – Наоборот. Все тока начинается.
И со вздохом вытянул из-за пояса топор.
Оглядевшись, Лыков согласился с поселенцем. Вот она, та самая непроходимая сахалинская тайга, которой его стращали. Надо идти вверх по течению реки, но как? Перед сыщиком стояла сплошная нескончаемая стена. Наверху – огромные тополя, ясени и дубы. Ниже – пихтарник и каменная береза. Следующим этажом – бузина, рябина, черемуха, боярышник. В самом низу – густые заросли курильского бамбука и каких-то местных лопухов и зонтичных… Вроде бы трава, а выше конного, ничего не видать. Довершал зеленую стену низкорослый кедровый стланик. А словно бы для усиления этой баррикады вся она была перевита вьющимися растениями и лианами. При одном виде препятствия у Лыкова опустились руки. Идти по этой чащобе сорок верст? Но поселенец замахал топором, вырубая в первую очередь бамбук.
– Глаза боятся, а руки делают, – сказал он азартно. – Нас четверо, а я тута и один ходил! Надобно тока почаще меняться.
И начался их переход по тайге. Все трудности и неудобства речной тропы действительно оказались пустяком. Вечные сумерки, отсутствие хоть какого-то обзора, мириады комаров и вязкая, непробиваемая и нескончаемая стена… Передовщика меняли каждые четверть часа и ставили в конец колонны. Лыков тоже не отстранился, рубил бамбук наравне со всеми. И даже назначил сам себе удвоенные, получасовые, уроки.
Нуянзин вел их, ориентируясь по шуму реки. Вдруг тот стал стихать. Лыков забеспокоился, но проводник пояснил:
– Она тута петляет, так мы напрямки!
Напрямки оказалось еще сложнее. Долина реки сузилась, и срезать изгибы пришлось по горам. Скорость передвижения, и без того черепашья, совсем упала. Каждый час Алексей объявлял привал, и люди без сил валились на землю. Плохо приходилось и лошадям. Тропу из экономии усилий делали неширокую, животные до крови обдирали себе бока о торчащие ветки. А это все больше привлекало гнус… Лошади нервничали и стали кусаться.
Но хуже всего было, когда попадали на упавшее дерево. Встречались такие великаны, что невозможно перерубить. Приходилось огибать их, что удлиняло путь. Лыков от усталости уже ничего не соображал, шел, как заведенный автомат. Гора, падь, гора, падь… Через шесть часов таких мытарств силы у всех кончились. Надворный советник объявил дневку.
Тяжело дыша, Нуянзин сказал начальнику округа:
– Чертова земля! Ведь я шел тут об мае месяце!
– А сейчас июнь. И никаких следов тропы.
– Я и говорю: чертова земля!
Пока Лыков с казаками отдыхали, поселенец натаскал из реки топляка, разжег костер и подвесил котел с водой. А потом исчез. Лыков лежал на бурке и лениво рассуждал: убежал дядька или ловит рыбу? Скорее, второе… Идти проверять не хотелось. Через полчаса Нуянзин вернулся и принес пять крупных необычных рыбин: темная спина, черные пятна по бокам, тупорылая голова и короткий прямой хвост. Добыча уже была почищена и выпотрошена и тут же отправилась в котел.
– Это кто? – спросили казаки.
– Сима. Вкусная! Еще кунжа есть с красноперкой, да я их не брал.
Шустрый поселенец притащил и несколько больших кусков угля, подобранных в реке. Уголь быстро разгорелся и дал много тепла. Видимо, где-то в верховьях Лютога шла сквозь пласт.
Когда уху разлили по манеркам, Лыков вынул фляжку со спиртом. Народ повеселел. Младший урядник Агафонов предложил заночевать здесь. Но начальник отказал. За шесть часов продвинулись на пять верст… До Мауки еще тридцать пять. Надо идти дальше. Поселенец поддержал Лыкова. Стемнеет часа через три. Успеют добраться до охотничьей заимки, там и останутся. Трудный поход возобновился.
Они нашли заимку уже в сумерках. Вскрыли консервы – горох с говядиной, запили их тем же спиртом и уснули как убитые. Ночью Алексей проснулся от шума. Под окном, затянутым рогожей, кто-то ходил и сопел. С другой стороны дома, на коновязи, ржали и бились лошади. Невидимый в темноте Нуянзин щелкнул затвором винтовки.
– Ведмедь пришел, ваше высокоблагородие! Завсегда он меня здеся караулит, зараза!
Лыков, не вставая, вынул «веблей», взвел и дважды выстрелил в окно. Раздался рев и треск ломаемых сучьев. Казаки вскочили.
– А? Чево?
– Медведя шугаем, – пояснил им надворный советник. – Завтра, когда пойдем, смотрите внимательно под ноги. Небось все кусты засрал.
Казаки побежали с факелами проверять лошадей. Те были целы, но очень напуганы. Пришлось посменно дежурить возле них. К счастью, медведь больше не появился, и остаток ночи прошел спокойно.
Утром Нуянзин сварил перловую кашу, в которую вывалил три жестянки баранины. Лыков выдал чайное довольствие. После сытного завтрака с крепким чаем путники продолжили поход. Мышцы у Алексея болели, но он был полон энергии. Между тем идти становилось все труднее. Лианы опутали тайгу, словно паутина. Незнакомые кусты, в сажень высотой, стояли будто редуты. Поселенец называл их сыщику:
– Это белокопытник. Лечебный, бают… Его лопухами заместо одеяла накрываться можно. А это горец. А тута, вашескородие, лимонник. От него листья и ягоды ежели заварить, любую усталость сымает!
Лыков съел на пробу горсть листьев, но прилива сил не почувствовал. Хотелось застрелиться. Зря он не поехал в обход через Косунай…
Второй день дался всем особенно трудно. Люди шли будто пьяные. Топоры то и дело приходилось подтачивать. Казак Ванин чуть не отрубил себе пальцы левой руки – так сомлел. Хуже всего оказался бамбук. Молодые стебли его поддавались даже шашкам, но старые едва брал топор. Каждый вершок нужно было вырубать, словно туннель в скале. А в гору лезть на карачках, да еще и тащить за собой лошадей. Те совсем свихнулись и норовили вырваться и убежать.
Несколько раз Лыков был близок к отчаянию. Вернуться? Но они уже ушли далеко, жаль потраченных сил. Сыщик отхлебывал из фляги и немного приходил в себя. Вдруг в одном месте лошади сначала замерли, а потом стали пятиться назад. Лыков сорвал с плеча винтовку. Совсем близко, саженях в десяти, слышалось фырканье. Сыщик пальнул вверх, чтобы не попасть, а напугать. Крупный медведь заревел и кинулся прочь, прямо сквозь тайгу.
Рубка бамбука продолжилась. Иногда путникам попадались горелые места, и там, казалось, легче будет пробираться. Но именно гари в первую очередь заселяют коломикта и «чертово дерево» [60]. Многочисленные шипы последнего рвали одежду и доводили лошадей до исступления. Приходилось опять сворачивать в чащу. Дважды натыкались на звериные тропы. Но они шли с запада на восток, пересекая курс. А путникам надо было на север. Неожиданно Алексей увидел в створе между деревьями низкую быструю тень. Он успел изготовиться – и попал. Так на обед у них оказался двухлетний самец кабарги. Усталые и голодные люди не пошли дальше. Нуянзин, самый привычный, опять занялся костром. Казаки освежевали тушу, порубили, промыли. Пока они возились, Лыков устроил сбоку свой костерок и быстро пожарил на чугунной сковородке потроха: печень, почки и легкое. В итоге стоянка затянулась. Осоловелые путешественники нехотя покинули лагерь – и скоро оказались на тропе. Лыков и Нуянзин внимательно ее осмотрели и сошлись во мнении: рубили люди. Давно, недели две назад; кое-где лианы успели восстановиться. Но тропа была действующей, и скорость хода сразу возросла. К наступлению темноты отряд дошел до впадения в Лютогу маленькой речки Камышовой. Поселенец сказал:
– Считай, прибыли! Ловко нам кто-то подсобил…
– Куда прибыли?
– До поворота на перевал. Утром покажу.
Ночью казаки с Лыковым дежурили по очереди. Черт его знает! Тропа в тайге… Конечно, беглые набили, больше некому. А они поопаснее медведя.
Утром Лыков влез на камень, вынул компас-брелок и стал озираться по сторонам. Слева шли отроги Южно-Камышового хребта, за которыми и лежала Маука. Справа тоже были горы, названия которых сыщик не знал. Среди них выделялись две вершины, каждая высотой свыше двух тысяч футов [61]. Зажатая между отрогами, Лютога ревела. По левому берегу в нее впадал приток чуть не шире самой реки. Нуянзин подошел и объяснил:
– Это Тиобут. Вам же вверх по Камышовой. Подниметесь и выйдете на перевал. Десять верст всего, и дорожка натоптанная. Сам я тама не был, но с горы, лажу, все видать. Речка должна быть, Ный прозывается. Идите по ней и окажетесь прямо в Мауке.
– А ты?
– А я домой. Вы, вашескородие, бают, беглых ловите. Негоже поселенцу в том участвовать. Вы уж меня, Христа заради, отпустите.
Лыков, конечно, не стал возражать. Он выдал Нуянзину двадцать рублей наградных и пообещал сократить срок поселения. Довольный проводник отправился назад. А надворный советник с казаками полезли на перевал. Тропа действительно оказалась нахоженной, и большую часть пути они проехали верхом. Когда перебрались на ту сторону хребта, открылся величественный и угрюмый вид. Серое небо, серо-блестящая ртуть Татарского пролива, горы и пригоршня изб по берегу.
– Это Тиобут. Вам же вверх по Камышовой. Подниметесь и выйдете на перевал. Десять верст всего, и дорожка натоптанная. Сам я тама не был, но с горы, лажу, все видать. Речка должна быть, Ный прозывается. Идите по ней и окажетесь прямо в Мауке.
– А ты?
– А я домой. Вы, вашескородие, бают, беглых ловите. Негоже поселенцу в том участвовать. Вы уж меня, Христа заради, отпустите.
Лыков, конечно, не стал возражать. Он выдал Нуянзину двадцать рублей наградных и пообещал сократить срок поселения. Довольный проводник отправился назад. А надворный советник с казаками полезли на перевал. Тропа действительно оказалась нахоженной, и большую часть пути они проехали верхом. Когда перебрались на ту сторону хребта, открылся величественный и угрюмый вид. Серое небо, серо-блестящая ртуть Татарского пролива, горы и пригоршня изб по берегу.
Присмотревшись, Алексей разглядел внизу сразу три речки и четыре селения. Они заняли всю ложбину, вторгающуюся в этом месте в хребет. Самое большое из селений – Маука – легко узнавалось по сушилкам. Все пространство вокруг было чем-то покрыто. Это оказались длинные ленты морской капусты. Буро-зеленые, они лежали на каменистых склонах бесконечными рядами. А в промежутках ходили люди и шестами ворочали капусту с боку на бок. Собственно промысел составляли несколько сараев. Всюду были поставлены, как догадался Алексей, сельдеварочные котлы. В них рыбу перерабатывали в тук. Ход сельди уже прошел, и дымилось лишь несколько котлов. Зато водоросли вокруг было навалено видимо-невидимо. На берегу стояло множество шалашей, в которых жили рабочие. В стороне расположилась русская деревня: четыре десятка изб добротного крепкого вида. Селения по соседству, судя по всему, были инородческие.
В полуверсте от берега из моря торчала гряда острых камней. Эскадра лодок облепила их. Люди длинными шестами снимали с подводных скал водоросли. Напротив Мауки был проход – корабли словно приглашались зайти внутрь. Они и заходили: на рейде против сараев стояли десятки лодок и шхун. Общая картина поражала деловитостью. Сотни людей, по большей части в синих робах, сновали подобно муравьям. Все трудились. Одни разгружали свежую капусту, таскали ее на камни и раскладывали. Другие резали уже готовую водоросль на куски и сворачивали в толстые связки, или, по-французски, рулоны. Эти детали Лыков разглядел, когда спустился. Он послал одного казака на поиски надзирателя селения, а со вторым пошел в контору.
Представительство фирмы «Я. Л. Семенов и Компания» стояло у самого берега. Барак встретил гостей ровным деловым гулом. Люди разных национальностей, одинаково озабоченные, сновали по коридорам. Было суетливо, но как-то весело и организованно. Казак принялся расталкивать людей с криком, что прибыл начальник округа… На шум вышел сам Демби. Вскоре они уже сидели в пропахшем рыбой кабинете управляющего. Хозяин предложил на выбор водку, саки или уиски. Чтобы порадовать шотландца, гость выбрал последнее.
Завязалась беседа, сначала вязкая и неискренняя. Шотландец говорил по-русски без акцента. Лыков присматривался к управляющему, прикидывал, как лучше спросить. Потом ему это надоело, и он объяснился прямо:
– Георг Филиппович! До меня дошли сведения, что у вас на промыслах прячутся четверо беглых каторжников.
– Что?! Это ложь. Вас кто-то обманул.
– Сколько сейчас здесь людей?
– Восемьсот тридцать.
– Русские есть?
– Почти нет. Они плохие работники, я предпочитаю маньчжур. Еще беру корейцев и немного айнов. Ваших только десять человек. Все поселенцы, с документами. Нет ни одного каторжного из вольной тюрьмы, не то что беглого!
– Почему вы так в этом уверены?
– Я деловик, Алексей Николаевич. У нас серьезная компания, большие обороты. В год упромышливаем сто тысяч пудов капусты и семьдесят тысяч пудов тука. А для фабрикации одного пуда тука нужно положить в котел шесть пудов селедки. Представляете масштаб? Это требует много рабочих. А они все разные, есть и беспокойные, и преступных наклонностей. Поэтому мы держим на промыслах охрану. Опытные люди, из бывших сибирских стрелков и линейцев. Как один с рекомендациями ротных начальников! Получают хорошее жалованье и служат исправно. Вот почему я знаю обо всем, что творится в Мауке и окрестностях. Добавьте сюда смотрителя поселения и военный пост. Нет, вас кто-то ловко водит за нос.
– Хорошо, пойдем дальше. Это правда, что у вас дом в Нагасаки?
Демби удивился.
– В Нагасаки? Опять вранье. У меня дом в Хакодате, это на острове Хоккайдо, по-вашему Иезо-Мацмай.
– В Хакодате?
– Да. Мы с Яковом Лазаревичем учредили японское представительство нашей фирмы. И зимой я там живу. А что?
– Значит, в Нагасаки нет у вас дома?
– Есть во Владивостоке. Подумываю купить недвижимость на Гавайях. В Нагасаки ничего не имею.
Лыков сразу понял, что шотландец не врет. Он был спокоен и уверен. И вообще мало походил на укрывателя беглых каторжников.
– А как бы ваши подопечные сюда добрались? – не без иронии поинтересовался Демби. – Маука стоит так, что путь к нам только по морю.
– Ну они будто бы явились с восточного побережья, от Мануэ.
– Через горы и тайгу? Ха-ха!
Демби подошел к карте Сахалина, что висела на стене, смерил расстояние пальцами.
– От Мануэ до нас сто сорок верст. Примерно… Из них половина по тайге. Вы как это себе представляете?
– Ну я же пришел.
– С грузом снаряжения и провизии, я полагаю?
– Да.
– На себе все тащили?
– Нет, конечно. С нами были лошади. И проводник.
– А как четверо голодных ослабевших людей смогут повторить ваш подвиг? Без консервов, ружей, топоров… Без проводника.
Лыков молчал. Но шотландец не унимался:
– Пусть! Пусть даже они сумели сюда попасть. И моя охрана каким-то чудом их не заметила. Но как беглым уплыть?
– Да вон у вас сколько лодок на рейде!
– Это вам не казенное предприятие, а частные промыслы. У нас не забалуешь! Все сношения с прибывшими судами – только под надзором сторожей. Иначе разворуют! Так что, дорогой гость, проверьте ваши источники. Сюда нельзя прийти незамеченным. И выбраться тоже нельзя.
У Алексея заныли натруженные мышцы. Фунтиков, сволочь! А он сам? Побежал в тайгу, как деревенский дурачок. Столько всего вынес. И для чего? Чтобы посмотреть, как делают морскую капусту?
– Георг Филиппович, я могу доплыть на вашем судне до Корсаковска? Разумеется, я заплачу!
– Не выйдет. Вечером ожидают шторм. Думаете, почему столько судов на рейде? Это они укрылись: за каменной грядой не так качает.
– Но говорят, что шторма в Татарском проливе предсказать невозможно!
– Мой ишиас лучше любого барометра. И вполне успешно предупреждает меня о непогоде. Здешние рыбаки привыкли мне верить. Шторм будет.
– И как долго он продлится?
– Кто его знает… Бывает, что по три-четыре дня в море не выйдешь. Климат здесь тяжелый. Не то что в Гонолулу…
Алексей допил уиски и засобирался. Демби пригласил его через два часа отобедать. Надворный советник согласился и пошел прогуляться по селению. Он заглянул в съестную лавку и поразился. Столько товара! Весь он был японского производства. Купив три фунта необычных пряников, сыщик продолжил обход. Как хорошо… Никто не снимал перед ним шапку. Даже русские, завидев начальника (а он был в форменной фуражке), спокойно проходили мимо. Явился какой-то инородец, сказал, что его зовут Коська, он старшина всех окрестных айнов. И предложил купить у него медвежьей желчи. Алексей благодушно послал его куда подальше… Затем он встретился со смотрителем Мауки и с ефрейтором, начальником военного поста. Оба они подтвердили слова управляющего. На промыслах хорошая охрана, дисциплинированная и неподкупная. Ефрейтор сам нацелился в нее после отставки. Демби – человек хваткий и тех же айнов прижимает нещадно. Но ссориться с администрацией не станет никогда. Его фирма арендует на побережье Сахалина три участка. Обороты исчисляются сотнями тысяч рублей. Тук и капуста – золотое дно. Поставить такое дело под угрозу из-за нескольких «иванов»? Которые в Мауку, из-за ее недоступности, и попасть-то не смогут…
Распорядившись, чтобы казаков накормили, Алексей вернулся в контору. Георг Филиппович угостил его жарким из рябчика и подарил две бутылки уиски. Управляющий желал наладить отношения с новым начальником округа. Сыщик подарки принял, поблагодарил и выступил в обратный путь. Он торопился укрыться от надвигающегося урагана за горным хребтом.
Они поднимались к перевалу, а настроение Лыкова делалось все хуже и хуже. Дрянь Фунтиков явно выполнял чей-то приказ. Сыщика требовалось выманить из Корсаковска. Зачем? Чтобы организовать побег Царю с эсаулами? Но Алексей эту возможность перекрыл. А если цель – он сам? В тайге столько удобных мест для засады… Придя к такому нехитрому «умственному выводу», Лыков снял с плеча бердану. Казаки насторожились и проделали то же самое.
– У меня нехорошее предчувствие, – пояснил им надворный советник. – Глядите в оба!
Ванин поехал первым, держа оружие на изготовку. В тридцати саженях за ним следовал Лыков. Агафонов составлял арьергард. Вдалеке уже показалось место слияния Лютоги с Камышовой, где сыщик собирался устроить ночлег. Вдруг он отчетливо понял, что дальше ехать не надо…
Сыщик передернул антапку берданы. Ванин быстро обернулся на звук, и Лыков жестом позвал его к себе. Казак приблизился. Начальник шепотом приказал:
– Спешиться и приготовиться к бою. Ты слева от тропы, ты справа.
Казаки мгновенно привязали лошадей и заняли позиции. Лица у них стали каменные… Лыков тоже спешился, сошел с тропы и двинулся в лес.
У него получился не тот быстрый обход, как в низовьях Тыми. Тайга другая… Алексей пробирался вперед очень медленно, но ему удавалось не поднимать шума. Наконец он встал за огромный куст шеламайника и замер. На той стороне кто-то был. И не зверь, а человек. Невидимый отсюда, он ждал… Лыков залег в траву и изготовился. Напряжение достигло высшего предела. Вот-вот они схлестнутся! Алексей держал куст на прицеле, сердце его колотилось. Так прошла минута, две, пять… Ничего не происходило. Сыщик не решался идти вперед, но и его противник – тоже. Полчаса минуло в напряженном ожидании. Долго так лежать? Невидимый враг ничего не предпринимал. Состязание нервов какое-то… Скоро начнет темнеть, а они продолжат караулить друг друга?
Вдруг снизу, от Лютоги, раздался выстрел. Это еще кто? Нуянзин вернулся? Навряд ли. Лыков опять оцепенел. А через несколько минут почувствовал, что за кустом никого нет. Он ничего не услышал – противник удалился бесшумно. Кто же это был? И кто стрелял у реки? Сыщик быстро обошел шеламайник и обнаружил смятую траву. Здесь действительно только что лежал человек, ему не почудилось. Позиция была идеальной, тропа с нее хорошо просматривалась. Засада!
Лыков почти бегом вернулся к казакам. Когда он вышел им за спины, те неотрывно глядели вперед, держа тропу на прицеле. Сыщик тронул ребят за плечо, и казаки вздрогнули.
– Откудова вы взялись, ваше высокоблагородие?
– Что видели и слышали?
– Ничего. Но снизу будто стрельнули.
– Да, один раз. На тропе была засада, но они ушли.
– Засада? Из кого? Куды они делись?
– Ничего не знаю. Я их не видел. Кажется, их спугнул выстрел. Надо подождать, тот человек должен подняться к нам.
Действительно, через полчаса послышался осторожный стук копыт, и знакомый голос крикнул:
– Алексей Николаич, не стреляй!
– Калина Аггеич! – ахнул Лыков. – Ты как тут оказался?
Подъехал Голунов с винтовкой в руке – плечистый, надежный. Сыщику сразу сделалось спокойнее.
– Что-то случилось в Корсаковске? – попробовал он догадаться.
– Нет, там все тихо.
– Чего же ты приехал?
– За тебя обеспокоился. Думал, думал и решил: нет в Мауке никаких беглых. Ты ведь за ними туда отправился?
– Ну…
– Вот. Беглых нет и быть не могло. Зато засаду справить очень запросто. Я, как понял это, на коня и за тобой.
– А кто тебе, каторжному, винтовку выдал?
– Одолжил. Плохо в тайге без ружья!
– Плохо, согласен. Так кто?
– У смотрителя Лютоги реквизировал.
– А, у Новикова. И он отдал?
– Куда ему было деваться? Ежели хорошо попросить, никто не откажет…
– Экий ты лиходей, – рассмеялся надворный советник. Напряжение стало выходить из него под видом веселости. – За такие реквизиции срок продлевают. Ладно, решим этот вопрос. Спасибо тебе, что подъехал.
Последние слова Лыков сказал уже серьезно и крепко пожал каторжному руку. Тот сразу насторожился:
– Что было?
– На тропе поставили засаду. Но ты их спугнул.
– Кто?
– Не знаю, они не показались. Я учуял одного, когда пополз. Полчаса мы лежали нос к носу. Он не нападал, и я выжидал. Потом ты выстрелил, и он бесшумно исчез.
– Пойдем, поглядим.
Уже вчетвером, ощетинясь стволами, они проехали к месту, где была ловушка. Казаки караулили, а Голунов с Лыковым обыскали окрестности. И обнаружили шесть стрелковых позиций! Калина Аггеевич хмурился все сильнее. Потом сказал:
– Я, когда сюда ехал, нашел поселенца. Убитого. Лет сорок, в бороде рыжие волосы…
– Это Нуянзин! – расстроился Алексей. – Жалко мужика, он нам здорово помог!
– А вот что было в его карманах.
И Голунов протянул две «красненьких».
– Та-а-ак… – сыщик стал чернее тучи. – И что это за люди, которые денег не взяли? Куда я вляпался?
Пришлось быстро спускаться вниз и ставить лагерь у реки. Алексей опасался разжигать костер – из темноты их могли легко расстрелять. Но Калина успокоил:
– Не бойся, они ушли.
– Почему ты так думаешь?
– А соотношение сил изменилось. Шестеро против трех, из засады – это почти наверняка. А против четырех, которые настороже – другое дело. Не решатся.
Комендант не ошибся: ночь прошла спокойно. За ужином казаки вынули саки. Не растерялись, отоварились в лавке на промыслах… Лыков достал уиски. Народ выпил заморский напиток и не одобрил – самосядка вкуснее. Так и скоротали…
Встав пораньше, отряд отправился на юг. Шли по тропе, сделанной ими же вчера и позавчера. Кое-где даже удавалось ехать верхом. Верст через двадцать подобрали тело несчастного проводника. Горло Нуянзина было перерезано необычайно острым клинком, голова почти отделилась от шеи. Труп привязали к седлу и двинулись дальше. Путь в Мауку занял больше двух суток, обратно добрались за сутки. В деревне Лютога надворный советник первым делом пошел искать семью Нуянзина – отдать тело и заработанные им перед смертью деньги. Оказалось, что поселенец жил бобылем. Похороны поручили смотрителю. Вернули ему ружье и велели рапорта об его отъеме каторжным Голуновым – не писать…
В Корсаковск отряд въехал уже ночью, чуть не на рысях. Вне себя от злости, Лыков вошел в дом и приказал Ваньке Пану:
– Тащи сюда Фунтикова! Знаешь его? Из тюремной канцелярии писарь.
– Никак нельзя, Алексей Николаевич, – степенно ответил денщик. – Отравился Фунтиков. Вчерась.
– Как отравился?
– Борцом [62]. Все еще удивились: на хорошем месте человек, писарем…
– Вот скотина!
Лыков подошел к зеркалу, полюбовался на себя. Небритый, грязный, весь опух от гнуса…
– Распорядись, чтобы мне сейчас же натопили баню.
– А она готова. Второй вечер, как я ее поддерживаю.
– Спасибо! Мы с Калиной Аггеевичем скупнемся и придем ужинать. Вели поставить нам водки настоящей и икры, тоже настоящей. Знаешь? Жестянка с надписью «Моралев и Щепетов». На леднике должна быть вскрытая.
Через час они, довольные, входили в столовую. Ужин был на столе. Посредине красовалась синяя жестянка с воткнутой в нее ложкой варшавского серебра. Рядом стоял запотевший графин с водкой.
– Эх, хорошо быть начальником! – ухмыльнулся Алексей. Тут из соседней комнаты раздался какой-то сдавленный стон, а потом хрип.
Лыков с Голуновым ринулись на звук. На полу корчился от боли Ванька Пан.
– Что с тобой? – склонился над ним Лыков.
Каторжный поднял на него испуганные глаза:
– Простите, Алексей Николаич… Шесть годов икорки настоящей не кушал… не утерпел…
Потом завалился на спину и умер.
Глава 12. «Садовники»
Пагануцци вышел к Лыкову в кожаном фартуке, заляпанном кровью.
– Что скажете?
– Цианистый кали, никаких сомнений. Обратите внимание хоть на эти пятна. Видите? Кровь алая! Она перенасыщена кислородом, потому что тот перестал приниматься в организм. Это верный признак цианида.
– Понятно. А бутылки проверили?
– Да. Коньяк тоже отравлен. Весь. Сделано очень искусно. Кто-то взял шприц Праваса, наполнил его раствором того же кали, проколол пробку и выдавил яд в бутылку. Едва заметная точка на пробке. Если бы не ваш денщик…
Лыков передернуло. Кто-то едва не убил его. Сначала засада на перевале, потом яд на столе. Даже у себя дома Алексей не защищен. Сменить прислугу? Кроме Голунова, конечно… Но что это даст? Новые всегда хуже прежних. А эти уже напуганы и будут настороже. Да и Буффаленку легче следить за старыми слугами, зная их характер.
Надо было вернуть Федора. Кстати, за него вступился Калина Аггеевич, симпатизировавший юноше.
– Он уж четыре дня в кандальной отсидел, хватит! Сейчас Фридрих в доме нужен. Травил тебя точно не он!
– Да, у Гезе, как говорится, алиби. Значит, ему я могу доверять полностью. Пусть заступает на место Збайкова. А лакеем обойдемся одним, новых никого не бери!
В итоге Буффаленок вернулся к Лыкову и официально сделался ближайшим слугой. Общаться стало легче. При первом же удобном случае парень рассказал, что видел в тюрьме. Он наблюдал за Царем вблизи. Провинившемуся лакею уступили за деньги хорошее место, а хорошие места все рядом с Козначеевым. И они даже сблизились! «Ивану» захотелось белевской пастилы, и пронырливый немец сумел ее раздобыть. Где только взял? Царь оценил ловкость Фридриха Гезе и удостоил его разговором. Велел наблюдать за начальником округа, подглядывать в его бумаги и сообщать «ивану». Особенно Козначеева интересовали планы по поимке тымовских беглых. Значит, они здесь, в округе! И покушения неспроста. Видать, он, Алексей, уже близко подошел к тайне сахалинской «цепочки». Подошел, но не заметил…
Лыков спросил, кто являлся к Царю на аудиенцию. Оказалось, положение Козначеева в кандальной тюрьме и в самом деле царское. Даже надзиратели не смеют говорить с ним в шапке! Хотя должно быть наоборот. Вход к «ивану» свободный для всех желающих: конвой не перечит. За четыре дня наведались несколько человек. Поселенец – куафер из поляков – подправил каторжному бороду. Распорядитель колонизационного фонда Полуянский принес деньги! Причем сверток был тяжелый, не иначе там золото, а не бумажки… Видимо, это доход от махинаций со спиртом. Каторга пьет украденную Юстином Егоровичем водку – под надзором и с разрешения Артамона Козначеева. Славный союз…
Кроме того, Федор-Фридрих рассказал, что к «ивану» приходил какой-то айн. Высокий, бородатый и веселый. С порога ляпнул что-то про медведей. Царь посмеялся и сказал Глазенапу:
– Не хочешь еще разок?
А когда айн подсел к Козначееву, тот велел всем убираться на улицу. Даже своим эсаулам. Поэтому подслушать их беседу не удалось. Видать, что-то очень секретное.
Через час, улучив момент, Лыков спросил коменданта:
– А что за история про Глазенапа и медведя?
– Есть такая, – подтвердил Калина Аггеевич. – В том году дело было. Айны, чтоб ты знал, ловят в тайге медвежат. Выкармливают их, а потом съедают…
– А где же они держат выросших медведей?
– В больших деревянных клетках. Почитай в каждой деревне имеется. Так вот. В декабре привели ребята своего зверя сюда. И предложили каторге купить.
– Погоди, – остановил рассказчика Лыков. – Мне говорили, что медведь у айнов священное животное! Его действительно убивают и едят, но с заклинаниями. Дают зверю наказы, чего попросить для племени на небе. А тут – продать, словно какую свинью! Да еще каторге.
– Есть такое дело, – согласился Голунов. – Но нравы у дикарей уже не те. Молодежь старших куда подальше посылает! И того мишку молодые спроворили. У айнов старшин нет, а только родоначальники. Да и те настоящей власти не имеют. Вот парни и решили на водку заработать. Привели сюда медведя, а на заклинания и прочие глупости наплевали. Ну народ заинтересовался: охота свежего мясца покушать. Собрали деньги, помнится, двадцать пять рублей. А Царь возьми и предложи Глазенапу, перед тем как съесть косолапого, побороться с ним. Силами, значит, померяться.
– Бороться со взрослым медведем? – поразился Алексей. – Слышал я про такое, но это болтовня! У него когти как ножи! Медведь человека на куски порвет, вместо того чтобы бороться.
– Это у вас там болтовня, – возразил комендант. – А у нас тут было! Я сам видал.
– Что ты видал?
– А то! Глазенап надел старую шубу задом наперед. Ну, руки просунул и грудь прикрыл. И пошел на зверя.
– Не может быть! Самоубийца!
– Вот и нет! Мишка, значит, сразу на дыбы. Огромный, страшный… Я, ты помнишь, не трус, но тут меня оторопь взяла. А этому дураку хоть бы что! Он ростом с медведя! И схватились они, точно два борца в цирке. Минуту пыхтели, тягались… И Глазенап его заборол! Повалил на спину, сел верхом и давай мутузить. Мишка кое-как вырвался, начал по двору от него спасаться… Тут его солдаты и застрелили.
– Чудеса… – пробормотал Лыков.
– Вот такие у Царя эсаулы! Вася Башкобой тоже будь здоров, на бойне быкам иной раз шеи скручивал, когда кинжал тупился. Поэтому их и боятся…
– Знаю я, почему их боятся. Ты мне лучше скажи, откуда те айны с медведем пришли? Из какой местности?
– Кажись, с востока. От Двенадцатифутовой бухты вроде бы.
– Это бухта Буссе? Ты вот что, Калина Аггеевич. Найди-ка мне Хомутова и доставь сюда. Знаешь его?
– Который вольный поселенец? Знаю. А пошто он тебе? Пожилой человек, заурядный…
– Хочу ему осетров заказать. Скоро в Корсаков прибудет новый батальонный командир – подполковник Таубе, барон и флигель-адъютант. Такую птицу надо чем-нибудь вкусным угостить! Коньяк, вишь, пропал весь… Так что доставь мне заурядного человека срочно!
– А ты здесь без моей охраны продержишься?
– Тут же целая рота! Уберегут меня, надеюсь… Денек продержусь.
– Где Хомутов шляется, никто не знает, – серьезно ответил комендант. – За день могу не обернуться. А тебя в собственном доме чуть не сложили [63]. Пошли кого другого, а я тебя покараулю.
– Некого послать. Збайков умер, а другие мне чужие. Съезди. Никто тут меня в твое отсутствие не сложит.
– Фридриха пошли.
– Этого гешефтера? Он верхом-то не умеет! Опять, такой характер… Отца родного продаст, если это доход посулит!
– Отца, положим, у него нету. Сирота Фридрих. А парнишка неплохой, зря ты его…
Надо сказать Федору, чтобы лучше маскировался, подумал про себя Алексей. А вслух произнес:
– Езжай. Коня возьми и винтовку. Скажешь казакам, я распорядился дать.
Обиженный Голунов уехал. А ночью на Лыкова совершили новое покушение, неслыханно дерзкое.
Он спал, и ему снились Нефедьевка, рыбалка на Ветлуге, Варенька и детки. Хороший был сон… Внезапно Алексей очнулся. Что-то было не так. Он подумал, сначала не мог догадаться спросонья, но потом понял. Не слышно шагов часового во дворе! Отошел по нужде? Тишина была тревожной, и Лыков вытащил из-под подушки «веблей». Ночь, зудит комар… Вдруг в форточку влетел какой-то предмет и покатился по полу в его сторону. Алексей разглядел огненную точку. Фитиль! Как на той ослепляющей бомбочке, что он взял с убитого японца! Надворный советник крепко зажмурился. Полыхнуло негромко, но очень ярко. Немедленно рамы распахнулись, и в обоих окнах показались черные фигуры. Убийцы действовали слаженно и быстро. Если бы сыщик не угадал их уловку, он был бы беззащитен. Но он угадал. С близкого расстояния промахнуться трудно. Лыков выстрелил правому в голову – тот отлетел к стене, а левому продырявил ляжку, чтобы взять живым. Не вышло. Упав со стоном на пол, человек быстро вскочил и кинулся вперед. В руке его сверкнул клинок. Пришлось следующей пулей бить черного наповал.
Через минуту спальня Лыкова была заполнена людьми. На шум сбежались слуги, караульные солдаты, из полицейского управления напротив примчался встревоженный дежурный. Зажгли свечи. На полу лежали два тела в обтягивающих черных одеждах. В руках у них были тяжелые сабли, более смахивающие на мечи. Лыков стянул с их лиц тряпки и увидел то, что и ожидал увидеть. Снова японцы! Теперь они заявились прямо к нему домой…
На дворе нашли зарезанного часового. Лыков удвоил караул, хотя и понимал уже, что обычные линейцы бесполезны. Эх, «меделян» бы сюда! С бароном Витькой… Спать сыщик больше не мог. Он обыскал трупы. Тот же набор: железные звезды, бамбуковые трубочки… Истребительный отряд якудзы. Творят что хотят, будто они у себя в Японии. Надо что-то предпринять, а то ведь и в самом деле сложат.
Под утро он кое-как заснул. Проснулся с тяжелым ощущением на душе. Так уже было в Варшаве, когда Лыков знал, что ему выписан смертный приговор. Трудно жить, если ты все время на прицеле… Хотелось побыстрее убраться с чертова острова в спокойный Петербург. Сыщик взял себя в руки и крикнул умываться. На зов вошел Гезе и доложил, что пробуждения начальства давно ожидает акушерка Инцова.
Наскоро освежившись, Алексей приказал:
– Зови!
Акушерка почти вбежала в кабинет. Подошла близко, почти вплотную. Внимательно осмотрела начальника округа и сказала:
– Именно так.
– Что «именно так»?
– Я предполагала, что вам понадобится моя помощь. Слышала, что с вами произошло ночью.
– И что? Какую помощь мне может оказать специалист по женским болезням?
– Зови!
Акушерка почти вбежала в кабинет. Подошла близко, почти вплотную. Внимательно осмотрела начальника округа и сказала:
– Именно так.
– Что «именно так»?
– Я предполагала, что вам понадобится моя помощь. Слышала, что с вами произошло ночью.
– И что? Какую помощь мне может оказать специалист по женским болезням?
Лыков опять был раздражен на Клавдию Провну – видимо, за ее непосредственность.
– Я принесла вам хлоралгидрат.
– Спасибо, но я от подобных потрясений пользуюсь водкой.
– Да, мужчины часто так поступают. Но лучше хлоралгидрат.
Акушерка выложила на стол склянку темного стекла.
– Что я еще могу для вас сделать, Алексей Николаевич?
Лыков изумился. Действительно, что? Простой вроде бы вопрос. Но как-то странно он звучит из уст этой необычной женщины.
– Клавдия Провна, почему вы должны что-то для меня делать? Я мужчина. Наконец, я начальник округа. Скорее, это я должен делать для вас, а не вы для меня. Кстати, пароход с лекарствами будет сегодня ночью. Я распоряжусь, чтобы вам выделили рабочих.
Инцова смотрела на Алексея неприятно пристальным взглядом. Словно хотела дыру прожечь…
– Простите? Ах, лекарства! Да, спасибо. Но насчет помощи вы ошибаетесь. Мы, женщины, тоже умеем помогать мужчинам. Даже если они начальники.
Лыкова начал тяготить этот двусмысленный разговор.
– Клавдия Провна, я обещаю вам перейти с водки на хлоралгидрат. Учитывая, что завтра его запасы будут пополнены. У вас что-то еще?
Акушерка слабо улыбнулась и опять, как в тот раз, сделалась вдруг похожа на женщину. Уже не очень молодую и усталую, но женщину. Улыбка ее преображала. Интересная была, наверное, в молодые годы, подумал Лыков. А теперь на Мертвом острове неустанно губит себя собственными руками.
Словно прочитав его мысли, Инцова снова нахмурилась.
– Я предлагаю помощь человеку, который в этом страшном месте и ведет себя как человек. Ваша борьба с палачами Шелькингом и Ялозо… Сочувствие к бесправным людям… Поверьте, здесь никогда не было такого начальника! Все это видят, все об этом говорят. Уедете – и опять не будет… До вас никому из них и в голову не приходило интересоваться состоянием аптеки. А деньги, что вы дали? Я же не дура. Я поняла, что это ваши собственные средства, а никакие не пожертвования. Тоже удивительно для Сахалина и благородно. А мы тут… совсем отвыкли от благородства.
Алексей фыркнул. Какое еще благородство? Он хорошо себя знал, и в его самооценке это слово совершенно отсутствовало.
– Ну, вы отчасти угадали, но лишь отчасти…
– Не надо стесняться собственных добрых поступков. Хотя это только подчеркивает ваш привлекательный характер. Порядочный человек обычно не подозревает, что он порядочный. А просто так живет. Не думала я, что увижу еще когда-нибудь порядочного мужчину… Совсем отвыкла, простите.
– Это вы меня простите. Я проспал, а там люди ждут. По утрам я принимаю. Неудобно!
– Да, конечно. Мне тоже пора, и меня всегда ждут. Последний вопрос, Алексей Николаевич, и я уйду. Но он очень важен для меня.
– Я слушаю.
– Правду говорят, что вы попали сюда в наказание? За то, что при аресте убили человека.
– Правду.
– У вас это, конечно, вышло случайно?
– Нет, – сказал вдруг Алексей, хотя только что собирался соврать. Ему почему-то стало трудно юлить перед этой непонятной женщиной.
– Нет?! Поймите, это ключевой для меня вопрос!
– Извольте. Я выбросил в окно убийцу, негодяя. И знал, что делаю. Но ему нравилось убивать и при этом не отвечать за содеянное. Так вышло, что доктор, нечистоплотный или просто глупый, выписал ему справку. И нелюдь много еще жизней мог бы погубить.
– И? – почти выкрикнула акушерка, снова прожигая сыщика взглядом.
– И я решил положить этому конец.
– Вы разве Бог, чтобы решать такие вещи?
– Нет.
– Тогда почему взяли себе Его право? Оно принадлежит одному лишь Вседержителю, и никому кроме! Или вам тоже нравится убивать?
– Вы подняли трудный вопрос, Клавдия Провна. Он не для проходного разговора.
– Ответьте, ответьте, пожалуйста!
– Хорошо. Коротко. Нет, мне не нравится лишать людей жизни. И я понимаю, конечно, что не имею права вторгаться в Высший замысел. Но характер службы заставляет. Приходится иной раз принимать решения, от которых зависит жизнь человека.
– И вы вот так легко…
– Это никогда не бывает легко! Есть еще причина… Я смолоду попал на войну. Восемнадцать лет мне было – мальчишка! И увидел столько крови, что никому не пожелаю. Ожесточился. Там же, на войне, отнял первую жизнь. По молодости это проще… Не жалеешь ни себя, ни их. Потом служба в полиции. Ведь вся грязь наша! Совсем можно в людях разувериться. Многие так и делают. Только когда женился и завел детей, я стал задумываться.
– И, задумываясь, вы толкнули человека из окна?
– Да. Потому что он был не человек.
– Это вы так рассудили? Без Бога, без присяжных?
– Да. Некогда иногда присяжных звать, и Бога тоже некогда. Для спасения других, настоящих, невинных людей приходится брать на свою душу грех…
Из глаз Клавдии Провны вдруг разом, без подготовки, полились обильные слезы.
– А я… я… Какая дура!
И акушерка в своей манере выбежала из кабинета. Раздосадованный Лыков подошел к окну. Он и сам иногда размышлял, есть ли у него право решать за Всевышнего. Пока выходило, что есть. Деваться некуда! Вокруг обычный народ, не готовый к встрече со злом… А вот оно всегда готово. Можно стоять и смотреть. И останешься чистеньким – не дерзнул на Божий замысел! Только вот люди погибнут, ни в чем не повинные. И Лыков вмешивался. Дьяволово отродье, крепко получив по зубам, на время отступало. А сыщик оставался со своими грехами…
Размышляя так, он увидел под окном Инцову. Та сбежала с крыльца, словно чумовая. Разодрала в сердцах какую-то бумагу и припустила прочь по улице. Толкаемый непонятным чувством, сыщик вышел на крыльцо. Акушерка уже скрылась за углом. Он спустился, поднял клочки и попробовал разобрать. А когда разобрал, ему стало неловко. Клавдия Провна объяснялась в любви! Несчастная женщина… Услышала доброе слово и потянулась. Что теперь делать? Пагануцци говорит, что она в последнем градусе чахотки. Или близка к этому. Надо как-то помягче объяснить ей, что женат. И дистанцию, держать дистанцию.
Надворный советник стоял и задумчиво смотрел в никуда. По деревянному тротуару к нему неспешно шел айн. Без шапки, босый, в драном халате, похожем на арестантский азям. Так себе был инородец – невзрачный, раскосый… Стой, сказал сам себе Лыков. Почему раскосый? Айны похожи на наших мужиков: бородатые и с таким же разрезом глаз. Борода на месте, а вот разрез… После сцены с акушеркой Алексей рассуждал медленно, словно камни ворочал. Между тем прохожему до него осталось лишь двадцать шагов. Тут айн вдруг вынул из-под полы… лук! Небольшой, в треть обычного размера, однако настоящий лук. И быстро заложил в него короткую стрелу. Все это добро парень ловко извлекал из-под халата. Лыков цапнул себя за пояс, но револьвер остался дома. Инородец натянул тетиву. Укрыться от него было негде… Бежать в дом зигзагами, как учил Таубе? Поздно: сыщика застрелят в спину. Алексей весь сжался, напряженно следя за наконечником: вдруг удастся увильнуть? Злодей понял это и ухмыльнулся. Навел свое оружие в грудь противнику, сощурился. Лыков выставил вперед раскрытые ладони. Чем еще закроешься? Хотелось зажмурить глаза… Тут за его спиной грохнул выстрел. Пуля чиркнула надворного советника по плечу и угодила лучнику в грудь. Взмахнув руками, тот повалился в пыль.
Лыков обернулся. На площади стоял Голунов с дымящейся винтовкой в руках и кого-то выцеливал. Кого? Тут у Лыкова снова екнуло сердце. С железякой в руке на него летел другой айн. Позади него корчился в пыли часовой. Не добегая, айн замахнулся.
– Ложись! – раздалось с площади.
Алексей сразу, не раздумывая, прыгнул в сторону. Прожужжало совсем близко. Тут щелкнул второй выстрел, и нападавший отлетел, гулко ударившись об забор. И сделалось тихо.
Надворный советник поднялся и стал сбивать грязь с шаровар. Испачкали его, сволочи! Руки противно дрожали.
Подбежал Голунов, закрыл его своей широкой спиной и обвел дулом винтовки площадь. Айнов больше не замечалось. Сыщик, привыкший, что защищает он, а не его, смутился. Желая скрыть это, он нагнулся над первым убитым и дернул его за бороду. Вроде бы приклеена… Действительно, борода легко оторвалась, и показалось лицо. Японец, а никакой не айн! Мог бы догадаться…
– Снова косоглазый!
– Снова? – повернулся Калина Аггеевич.
– Да. Ночью на меня двое таких напали, когда я спал.
– Молодец, Алексей Николаич! Ты спал, а они напали… Но ты живой. Они, стало быть, нет?
– Куда им с камер-юнкером совладать! – как мог пошутил сыщик. – А эти двое, похоже, справились бы. Второго, что со спины, я даже не видел. И револьвер дома остался…
– Да, вовремя я подъехал.
– Ну, спасибо, что ли! Черт! Кто они?
– Это онива-бан. «Садовники».
– Садовники?
– Пойдем в дом. Я тебе все объясню.
Глава 13. Рассказ Голунова
Трупы «айнов» отвезли в окружной лазарет. Там скопилось уже несколько мертвых японцев… Особняком лежали два линейца, несчастные часовые. Ротный командир предложил Лыкову не ходить на их отпевание – так безопаснее. Учитывая неимоверную дерзость нападавших, это не казалось преувеличением. Дважды атаковать начальника округа в собственном доме! Причем второй раз – средь бела дня. Но Лыков отмахнулся. Еще он будет трусить. Не дождутся. К тому же после неудачи, понеся потери, непонятные «садовники» наверняка затихнут. Они сильно обожглись. Тогда на горном перевале Алексея поджидали шестеро. Теперь четверо остывают в морге. Сколько их еще на острове? Секретные дела не терпят многолюдства.
Лыков заперся с Голуновым в кабинете и потребовал:
– Валяй, рассказывай!
Калина Аггеевич вздохнул.
– Окно задерни, мало ли что.
Сыщик сдвинул занавески и выставил на стол бутылку разбавленного спирта.
– Что за садовники?
Комендант вздохнул, словно собирался на Голгофу, и начал свой рассказ:
– В Японии развито ремесло тайного шпионства. Всегда так было, с древности. Есть шайки, которые кормятся этим пятьсот-шестьсот лет. У них свои школы, учебники, есть профессоры насчет убийства. Делают японцы это очень разнообразно, нам такое даже на ум не придет. Покажется чудесами! Ты привез бамбуковую трубочку, помнишь? Из нее действительно плюются отравленными иголками. Это называется фукуми-бари. А железные звезды бросают в цель, и очень метко. Называются они сэнбан. Есть также мечи, кинжалы или, к примеру, серп на длинной цепочке. Серьезное оружие! Но они умеют убивать и голыми руками. Например, «искусство костяных пальцев». Это наука драться на кулаках. Не помню, как оно по-японски [64]. Или еще есть школа, где учат биться ногами. Вообще, эти люди очень опасны, и белому человеку с ними не совладать. У них совсем другая манера боя. Подпускать «садовников» к себе никак нельзя. Но и на расстоянии они могут убить – той же брошенной звездой. С ними лучше было бы не связываться. Но ты уже связался…
– Так. Значит, это все-таки якудза? – блеснул редким словцом Лыков. – Ихние «иваны» переправляют наших за деньги. Как я с самого начала и предполагал.
– Снеси свои предположения в нужник, – невесело усмехнулся комендант. – Якудза… Какое ты слово-то знаешь! И уже возгордился небось. Нет, тамошние «иваны» ни при чем. Переманивает наших беглых Кансейкеку.
– Что за кукареку? – вспыхнул Алексей. – Скажи по-русски! Это фамилия, что ли, такая?
– Кансейкеку называется секретное отделение императорского штаба. Японская военная разведка.
Лыков помолчал, обдумывая услышанное, потом спросил:
– Для чего им наши беглые?
– Сам понимаешь, для чего. Делают из них шпионов.
– Каких шпионов?
– Своих, каких! И отсылают в Россию.
– Зачем японцам шпионы в нашей империи? Не собираются же они с нами воевать? Это глупость!
Голунов пожал плечами.
– Нация прочная. Дай им время, и они наведут шороху!
– Но шпионы! Какие из наших уголовных шпионы?
– Прежде всего их учат. А уголовные – народ лихой. Им закон не закон. Предприимчивые, черти! Потому они-то как раз годятся. А японцам деваться некуда. Они по наружности своей не могут сами в России шпионить, их сразу видно. У нас косоглазые наперечет. Случись что, они все и пропали… Вот военные и придумали нанимать наших фартовых.
– И что, соглашаются?
– Ты же сам показывал мне карточки из Нагасаки. Помнишь? Это были те, кто не согласился. Сказал: ну вас к чертям с вашим шпионством, я пошел… Кто его, дурака, отпустит? Не для того с Сахалина вытаскивали.
– А куда именно в Россию отсылают?
– Обычно недалёко, в Приморье. Но некоторых, я знаю, сажали на пароходы: в Одессу, Виндаву, Петербург. Поляки в Варшаву просятся.
– С чужими документами сажают?
– Не со своими же.
– М-да… Значит, японские военные создают в России агентурную сеть. Так?
– Ну да.
– Однако глупо же, глупо! Пусть я «иван». Переплыл пролив Лаперуза. Японцы мне говорят: давай шпионь на своих, не то зарежем. Конечно, я соглашусь! Для вида. А как попаду домой, плюну на микадо и займусь своими делами. Купил другой паспорт и снова граблю-убиваю… Кто мне указ? Настоящие «иваны» никому не кланяются! Как засядет такой на Горячем поле – наплевать ему на всю Японию.
– Просто так тебя не отпустят. Возьмут расписку, что ты согласен шпионить. Если в течение года на связь не вышел, бумагу отсылают в жандармский корпус. И тебя ловят всем миром. А когда обратно попадешь на Сахалин, то уж не обессудь… Прикончат. Если же служить честно, то дают хорошее жалованье.
– Опять чепуха! Плевали «иваны» и на жандармов!
– Кто-то, конечно, сорвется. Но есть готовые послужить, в свободное от грабежей время. Много японцы не требуют: уголовные идут в основном в курьеры. Второсортные, так сказать, шпионы – все больше на подхвате. За хороший бакшиш почему не согласиться?
– А кто настоящие тогда? Кто первый сорт?
– Этого я в точности не ведаю. Враги царя-батюшки, надо полагать…
– Какие враги?
– Ну политические. Особенно поляки. Из кавказцев есть. Но поляков больше всех.
– Как мне о них выяснить?
– Говорю же, не ведаю! – вздохнул Голунов. – Не моя епархия. Я по уголовным проходил, от нас эти дела скрывают.
– Ага… Откуда ты все знаешь? Ты один из них?
– Да. Я корсаковский староста. Ты был прав: сахалинская «цепочка» существует, конец ее здесь, и заведую им я.
– И почему ты мне это сейчас рассказал?
– Да не собирался я ничего раскрывать. Жил не тужил, пятнадцать тысяч в год загребал. Тут ты свалился! Сразу начал про моих косоглазых приятелей вынюхивать. Куда мне деваться? Одна надежда была: что ты ничего не узнаешь и по осени вернешься домой. Но ты обнаружил. На свою голову, а теперь и на мою. Однако я и тогда молчал. Не знаю. Может, и позволил бы им убить Лешку Лыкова? Не знаю… Но ты направился в Мауку, прямо в их засаду. А я… Я рылся без тебя в твоих бумагах. И нашел прошение на Высочайшее имя. Насчет помилования. Думал-думал, все никак не мог решить, на чьей стороне. А когда понял про ловушку, сел на коня и поехал тебя вытаскивать.
– И снова смолчал…
– Да. Страшно было сознаваться. Опять же, думал, «садовники» напугаются, что я вроде как переметнулся, и отстанут. От тебя. Ну а я уж как-нибудь… Вытащу им Царя с кандальной, и все они на хрен уплывут. Ты ничего не поймешь, а я опять шепну коньками. Но они твердо решили Лыкова убить. Пришлось определиться.
– Значит, ты сейчас тоже у них на мушке, как и я.
– Само собой.
– Ну хоть мы теперь вместе, как на войне было.
– Слышь, Алексей Николаич. Может, ты их отпустишь? Черт бы с ними! Шкуру из-за такого дерьма подставлять…
– Кого отпущу? Царя с эсаулами? Чтобы они и дальше кровь ведрами лили? Дулю им!
И надворный советник сложил кукиш.
– Понятно. Значит, мы с тобой влипли…
– А может, это «садовники» твои влипли? Вон уж сколько мы их настреляли!
Но Калина Аггеевич не вдохновился.
– Они, вишь ли, всегда все выполняют, что обещали. Им за это и платят. Знал бы ты, что там за люди…
– Расскажи, и буду знать.
– Чего уж теперь. Конечно, расскажу.
Комендант снова вздохнул, еще печальнее.
– Люди, какие за тобой охотятся, называются по-разному. Тёдзя, кандзя, синоби, кёдан… другие есть слова. Это все одно и то же: шпионы, лазутчики. И убийцы. Вот именно те, что на Сахалине – онива-бан, сиречь садовники. Потому что они будто бы выращивают при одном монастыре сад. На самом деле это прикрытие. Монастырь тот – секретная школа шпионства. Находится он на острове Хонсю в уезде Кога. А нанимает «садовников» на работу тайное общество Гэнъёся, или «Общество черного океана».
– Ты же сказал, военные! Эти… как их? Кукареку.
– Военные – только заказчик. Не может же разведка послать на Сахалин своих офицеров! Вдруг всплывет? Большой скандал. Здесь, в Корсаковске, есть лишь один военный, капитан Такигава. Ты его знаешь под именем Ёэмона, хозяина бакалейной лавки.
– Вот сволочь! – вскочил сыщик. – А ведь я его подозревал! Чего, думаю, он тут торчит? Обороты копеечные…
– Ты что, ловить его намылился? Сядь. Он уже сбежал из города.
– Куда?
– Не знаю. У них несколько укрытий, в том числе и те, которые мне не известны. Так вот, Ёэмон-Такигава – главный начальник всей сахалинской «цепочки». Отряд «садовников» у него в подчинении. Их задача – сопровождение беглых. Ну и силовое содействие: напугать кого следует или прирезать, сам побег учинить, в тайге «иванов» стеречь от зверья и гиляков. Такие вот дела. Японцы имеют подробные карты Южного Сахалина и составляют такие же карты средней части острова. «Садовники» обучены делать съемку местности. Они могут провести беглых в любую точку тайными тропами. Инородцы это хорошо знают и стараются не попадаться онива-бан на глаза. Кто попался, того убивают. Поселенца тоже сложат. В тайге иногда находят их трупы. Люди понимают, чья работа, но, конечно, молчок. Одни власти ничего не знают.
– А если «садовникам» встретится другой беглый?
– Прирежут, разумеется.
– Зачем? Они с таким трудом вытаскивают фартовых из тюрьмы, ведут через весь остров. А тут готовый!
– Беглый беглому рознь. Приглашение смыться в Японию еще не всякий «иван» получит. Военным нужны подходящие, те, из кого выйдет шпион.
– А когда ребята узнают, что их наметили в шпионы? Сразу, перед побегом?
– Нет. Все обставляется как деловое предприятие. Мол, у нас есть люди, корабль; если можете заплатить, мы вас вывезем. Обычно отвечают, что платить нечем. Тогда в Тымовском и Александровском округах предлагают помыть золото. У нас золота нет, поэтому «иваны» доят каторгу. Через Полуянского и его спирт. Еще тащат, что плохо лежит. Зимой зарезали в Тарайке якута с соболями, Царь сам убивал. И весной отставного фельдфебеля.
– Как Царь? Он же в кандальной тюрьме сидит, под усиленным караулом!
– Сидит. Но, когда надо, выходит, а утром возвращается. Караул купленный.
– Чего же он тогда не бежит?
– Солдаты за побег много денег просят. А он желает по дешевке, из лазарета.
– Так что ему мешает сказать, что опять пошел на дело? И не вернуться в этот раз.
– Это его по весне выпускали, знали, что вернется. А сейчас солдаты осторожные. Понимают, что у Царя все к побегу готово, и торгуются.
– Ну и дела… Полуянский тоже, выходит, служит японцам?
– Не то что служит, но прислуживает. За процент. Японцы имеют доносчика в самом Александровском посту. Шишку какую-то.
– Как его зовут?
– Не знаю. Поляк, и в высоком чине.
– Гизберт-Студницкий?
– Говорю же, фамилии не знаю.
– А здесь кто у них в администрации?
– Ялозо.
– Скотина! Тоже за процент?
– Не за спасибо же! Фома всего не знает. Но о чем его я или Царь просим, все делает. При этом не очень много берет. Видать, боится. Царь, когда тут устраивался, несколько человек вырезал. Даже одного старшего надзирателя, который о себе много воображал. Народ все понял. Помалкивают…
– А Шелькинг?
– Он и не нужен. Потому как тюрьмой не занимается. Только и делает, что пожарный обоз из каторжных муштрует. Замучил людей, дурень. Когда что-то нужно, помощник подсовывает ему бумажку, и Железный Нос подмахивает не глядя.
– Ну с Корсаковском почти понятно. А как из Тымовского округа бегут? Бутаков взяток не берет, и у смотрителя Ливина строго.
– Там подкупали караульных. Ротный командир пьяница, а фельдфебель жох, он всем и крутил. А в кандальной конюхи способствовали.
– Какие конюхи? То «садовники», то конюхи…
– Не, эти настоящие. У Ливина действительно все строго, кроме одной части – конюшни. Очень он выезды и лошадей любит.
– Правда! Я, когда к нему заезжал, удивился. Он мне стал экипажи свои показывать, а у него их не то пять, не то шесть! Чокнулся совсем на этом.
– Так и есть. Конюхи у него самый балованный народ. Ливин все им дозволяет. Вот они и заправляют тюрьмой, вместе с «иванами».
– Понял. А из Воеводской как бегут?
– Старый смотритель способствовал. Который уехал во Владивосток и не вернулся.
– А новый такой же?
– Новый, слышно, сказал: дайте время, чтобы улеглось. А там опять начнем…
– Вот гнилая система! – расстроился Лыков. – Все тюремщики смотрят на тюрьму как на свой огород. Ищут, где что сорвать. Выгнать бы их всех, а где других взять?
Голунов продолжил:
– Сейчас у тебя в округе прячутся пятеро «иванов». Четверо, что ушли из Рыковской кандальной с Шуркой Аспидом. А пятый Садрутдинов. Этот соскочил из Воеводской.
– Почему они до сих пор не в Японии? Дожидаются Царя со свитой?
– Да. А ты его задерживаешь, в лазарет не пускаешь.
– Где прячутся «иваны»?
– Жили на квартире у покойного Фунтикова, в Воровской слободке.
– Как? Прямо в Корсаковске?
– Ага. Из окна твой дом видать!
– И никто их не замечал?
– Кто знал, тот помалкивал. Помнишь, ефрейтор пропал? Он ночью нечаянно повстречал Садрутдинова, когда тот за водкой выходил. Зарыли парня прямо у Фунтикова за баней…
– А сейчас где ребята?
– Там же, где и Такигава. Ищи теперь ветра в поле.
Тут Алексей вспомнил рассказ Буффаленка и спросил:
– А где Хомутов, за которым я тебя посылал? Есть подозрение, что беглые скрываются за Чибисанью. Там места на отбросе – удобно, никто не увидит.
– Хомутов будет завтра к утру, с осетрами. Я ж ему твой наказ передал. Он пошел сети ставить.
– А что, Царя японцы прямо так сильно хотят заполучить?
– Хотят. Они, надо сказать, народ умный, ничего на авось не делают. Сначала справки наводят, думают… Ежели кто, к примеру, загубил десяток душ, это еще не говорит, что из него шпион выйдет. Там и голова нужна, а не только решительность убивать. И Царь им подходит. Такигава сказал мне, что у него задатки вождя. Козначеев правда умеет подчинять себе людей. И вполне годится на роль обер-шпиона, старшего в команде. Без него «Окаги-мару» в море не выйдет.
– А, значит, есть такая шхуна! Консул уверял меня, что она в ремонте, стоит в доке.
– Это корабль-двойник. Принадлежит все тому же тайному обществу Гэнъёся и выделен для их операций на Сахалине.
– Тайное общество! – возмущенно фыркнул надворный советник. – И в чем же его тайна?
– В том, что оно направляется японским правительством. А именно военным министерством. И применяется там, где нужно спрятать концы. Не только, кстати, на Сахалине. В той же Корее или Китае.
– Я тебя правильно понял? Заказывает разведка. Исполняет… как его?
– Гэнъёся.
– Да, она. А людей режут совсем посторонние «садовники», наемные убийцы с острова Хонсю. Так?
– Так. Онива-бан вообще ни с кем не связаны, это просто поденщики из химицу сосики. Резать людей – их работа.
– Откуда?
– Из химицу сосики. Так японцы называют тайные боевые общества. Или еще говорят: учение, школа… Те, которые за тобой охотятся, из Накагава Хаято-рю. Очень сильная школа!
– Откуда ты знаешь столько нерусских слов?
– Я там учился.
– Где? В этой рю?
– Именно.
– Ты что, бывал в Японии?
– Верно.
– Расскажи! Начни с того, как ты вообще в это все угодил…
– На каторге и угодил. Приплыл на Сахалин я четыре года назад, в мае. И сунули меня сразу в Воеводскую, как опасного. Осмотрелся: плохо дело. Промнешься с мошкою целый день – голодно! Жизнь совсем анафемская. Заправляют «иваны». А я простой солдат, без знакомств среди фартовых. Надо или откупаться и как-то жить, дожидаясь манифестов. Или ползать на коленках… Денег, чтобы откупиться, нет. Ползать я не привык. Вижу, что погибаю. Уроки тяжелые. Уж на что у меня каменное здоровье, но и его не хватает. Фартовые в спайке, а я один. И начали они меня донимать.
Голунов плеснул в стакан водки и опростал одним махом.
– Не берет. А самосядки у тебя нету? Вот она хорошо в голову шибает…
– Нету. Пей что дают и рассказывай дальше.
– Дальше… Ну слушай. Дальше было так. Подошли ко мне двое и сказали, чтобы я зарезал надзирателя плотников. Каторга, мол, меня назначила. Я, конечно, ответил, чтобы валили на хрен. Никто никогда за меня решать не будет. Ребята даже засмеялись! Ты, говорят, чего, ваган [65]кособрюхий, про себя возомнил? Степка Заворуй тебе велит. Что Степка велит, надо исполнять.
– Заворуй? Харьковский абротник? [66]
– Он самый. Тогда в Воеводской он был навроде как здесь Царь. Все ему подчинялись.
– А ты?
– Я сразу решил, что помыкать собой не дам, лучше пусть убьют. И ответил тем ребятам: пошли к Степке, пусть он мне сам о том скажет. И мы пошли. Я взял руки в карманы… Приблизились, они жалуются: не слушается! Степка ощерился, ракло… Зарежь, говорит, надзирателя, или самому голову на рукомойник. А у меня в кармане обрезок кровельного железа. Делали смотрителю крышу, я и подобрал. Ну… объяснил, что почем.
– Он самый. Тогда в Воеводской он был навроде как здесь Царь. Все ему подчинялись.
– А ты?
– Я сразу решил, что помыкать собой не дам, лучше пусть убьют. И ответил тем ребятам: пошли к Степке, пусть он мне сам о том скажет. И мы пошли. Я взял руки в карманы… Приблизились, они жалуются: не слушается! Степка ощерился, ракло… Зарежь, говорит, надзирателя, или самому голову на рукомойник. А у меня в кармане обрезок кровельного железа. Делали смотрителю крышу, я и подобрал. Ну… объяснил, что почем.
– Скольких убил? – обыденно поинтересовался Лыков.
– Всех троих.
– Лихо набухвостил! И что потом было?
– Потом суп с котом!.. Больше ко мне никто в шапке не подходил. Однако и Степкино место я занимать не стал, не хотел. Жил сам по себе. А через неделю меня…
– Подожди! Ты убил троих, у всех на глазах. А что администрация? Тебя должны были судить и добавить срок!
– Какая к чертям администрация! Каторга сказала: ребята друг с дружкой сцепились и поубивались сгоряча. Сами себя кончили. Смотрителю только и надо! Я первое время боялся спать, думал – зарежут меня дружки Степкины. Шпанка – дрянной народ. Они в глаза поклонятся, а ночью спящему в спину ножик засунут. Но таких не нашлось. Все меня обходили стороной. Каторга силу уважает… Вот. А через неделю вызвал меня поговорить Антипа Фирстанов. Серьезный был дядька. Независимый. На волю выходил, когда хотел. И что угодно мог достать. Делов его никто не знал, но ясно было, что дела серьезные. Смотритель даже побаивался. От Антипы я впервые и услышал, что можно уйти в Японию. Он, как я потом смекнул, был от них старостой в Воеводской тюрьме, вот как я сейчас в Корсаковской. И подбирал подходящих людей.
– Фирстанов тебе сразу все рассказал? И про шпионство, и про «садовников»?
– Нет, конечно. Только про побег. Есть, мол, такая возможность. Все бегут через Татарский пролив на материк, а их, дураков, там ловят. А умные уходят в Японию, где до тебя никому нет дела. Пообвыкнешь, деньжат заработаешь – и дуй куда хошь. В Америку или Россию, сам решаешь.
– А ты?
– Я, как услышал про побег, сразу согласился! Воля… Ты, Алексей Николаич, даже не представляешь себе, что она для каторжного из разряда испытуемых. Мне всю неделю перед побегом горы снились. Не такие, как здесь, а теплые, южные. И море… Часы считал!
– Как вы смылись?
– А ночью сняли кандалы да перелезли через пали. Шестеро нас было. Сначала золотишко пошли мыть. Есть такая речка – Вальзэ. Совсем, скажу тебе, ничтожная речка, но золото там имеется! От тюрьмы нашей в восьмидесяти верстах. Тымовский округ. Пока мыли, Фирстанов ко мне приглядывался. И в конце концов рассказал. У японцев как принято? Человек приходит в одну из тюрем старостой. Всего тюрем шесть, и старост, стало быть, тоже шестеро. Которые при кандальных, считаются главнее, чем при вольных. У них служба тяжелее и жалованье выше. С жалованьем японцы, надо признать, очень честно себя ведут. Платят в срок, хоть бумажками, хоть золотом. Можешь в банк ихний положить. Никогда не обманут! Помрешь – перешлют твои деньги, кому заранее отписал. Через три года старосты меняются. Отслуживших переправляют в Россию, уже для шпионства, а они обязаны найти себе замену. Вот Антипа и взял меня в побег, как пригодного.
– А как вы прошли по тайге восемьдесят верст? Я вон с казаками прорывался на шестьдесят, и то чуть концы не отдал.
– «Садовники» провели. Они нас возле хребта дожидались. Тогда я впервые их и увидел. Фирстанов сказал, что этим людям надо будет отдать на корабле два фунта песку, за их труды. И два фунта рыбакам. Всего, значит, четыре. Что сверху намоем, то себе на обустройство. Я двадцать добыл! Антипа тогда еще нас дурил. Говорил, что в Японии целая деревня наших беглых. Что в долг, если надо, они дадут. Даже проценты называл: двадцать годовых! Мы всему верили.
– Двадцать процентов? Грабеж! – возмутился Лыков. – Ты зачем согласился?
– Алексей Николаич! Я ж на воле! У меня крылья за спиной! Я и на двести бы согласился, лишь бы уйти с Сахалина!
– Дальше!
– Ну… Золота на острове не шибко много. Не то что в Забайкалье. Надобно знать места. «Садовники» их знают. Привели, поставили шалаши, начали мыть…
– А чем питались?
– У поселенцев покупали. «Садовники» дичь стреляли, рис давали.
– Ловко. Под носом у тюрьмы живут шестеро беглых. Под японским караулом! Золото моют, зверя бьют, хлеб у местных покупают. И начальству невдомек.
– Так всегда на каторге, ты же понимаешь. Начальству что знать не положено, то оно никогда не узнает! Вот. Две недели мыли. Песок там…
– Я видел.
– Запаслись, значит, песком. Тогда японцы подогнали большую лодку и спустили нас по Поронаю в залив Терпения. А там ход кэты, полно шхун всякого рода. Сели мы на «Окаги-мару» и через пять дней уже были в Нагасаки. Там окончательно выяснилось, кто и зачем нас с Сахалина вытащил.
– Но ты уже все знал?
– Да, я был готовый.
– Родину продать готовый?
– А что мне эта родина? Сначала она меня продала. Не она ли меня в каторгу законопатила? Я – дважды георгиевский кавалер, раненый и контуженый. Тридцать турецких «языков» привел. Думаешь, это кого-то заинтересовало? Нет. А прокурор? Он даже разбираться не стал, кто стрелял, а кто коноводом стоял. И это был тот самый прокурор, на мзду которому мы деньги собирали! Который кунака моего засадил. А? Разве это справедливо?
– Когда мы с тобой на турок в атаку ходили на Столовую гору, ты так не думал! Ты Россию защищал. А сейчас? Калина Голунов – японский лазутчик! В голове не помещается…
– У меня самого не помещается. А тогда? Нас, как привезли, сразу взяли в оборот. Сунули на флотскую гауптвахту. И начали искушать. Что с нами будет, если скажем «да», и что, если «нет». Я-то с обиды согласился не медля, а другие сомневались. И Ваньке Одноглазкову, который больше всех ломался, снесли голову на наших глазах. Офицер, своим мечом. Только по полу покатилась… Ну, опосля такого сомнения сразу кончились…
Помолчали, потом Калина Аггеевич продолжил:
– Дальше просто. Два года я обучался в ихнем монастыре всяким премудростям. Могу теперь убить тебя одним пальцем. На телеграфе умею. Могу взорвать динамитом железную дорогу. Шифры, тайнопись, уход от слежки, изменение наружности… Много чего. Когда японцы решили, что я готов, перебросили во Владивосток. Там я будто бы напился, подрался в кабаке и попал в полицию. Через пару недель выяснили мое настоящее имя. Добавили четыре года и вернули на Сахалин. Тот самый поляк из Александровска сунул меня сюда. Служил старостой, честно. Всего я переправил в Японию за три почти года девятнадцать человек. Первой пробы. Не всех сам отбирал, в других округах свои старосты есть. Капитан Такигава сказал как-то, что отказались лишь трое. Те, кого нашли в Нагасаки… Из корсаковских все согласились. В этом году вышел мой срок. Осталось переправить Царя с эсаулами и самому с ними уйти. И – шпионом в Россию.
– Как беглые бегут с Сахалина? Где у них переправочный лагерь?
– На восточном берегу мыса Крильон есть японская фактория. Как раз посередке, где впадает речка Урюм. Но сейчас там никого нет, одни рыбаки.
– Откуда станут вывозить нынешних беглецов?
– Не знаю. Такигава обмолвился: заложили новый лагерь вместо старого. Но где он? Побережье большое. Ихние фактории по всем бухтам.
– Ладно. Ты этих девятнадцать человек помнишь?
– Конечно.
– Садись и запиши. Подробно: имена, приметы… В Россию ты вернешься, и очень скоро. Вместе со мной. Есть у меня знакомцы, что решат твой вопрос. Расскажешь все жандармам. И тем подкрепишь мое прошение на Высочайшее имя. Сейчас нам с тобой надо найти тех пятерых, что ждут лодку. Еще не упустить Царя с эсаулами. Еще выжить.
Примечания
54 «Цыганский пот» – озноб (разг.).
55 Лягач – доносчик (жарг.).
56 Арестантская поговорка, означающая побег.
57 Растакуэр – пройдоха.
58 Варнак – по одной из версий, слово образовано от букв, которыми клеймили щеки и лоб каторжных: «в», «р», «н» и «к» – вор, разбойник, наказан кнутом.
59 Бродни шились из кожи без задников, стелек и набоек; подошвы пришивались прямо к передам. Чтобы они не сваливались с ноги, их подвязывали под коленом и под лодыжкой.
60 Коломикта – вид актинидии, деревенистая лиана, «чертово дерево» – аралия.
61 Это пик Мицуля и гора Светлая.
62 Борец, он же аконит – травянистое ядовитое растение семейства Лютиковые. Часто использовался на Сахалине для самоубийства.
63 Сложить – убить (жарг.).
64 Косси-дзюцу.
65 Ваган – мужик, вахлак.
66 Абротник – конокрад (жарг.).
