В лесу, где смеются собственные тени, Лин пожал первый плод — то семя, что проросло всеми его грехами.
Пробуждение было тяжёлым. Лин якорем поднял своё тело с земли. Оглядевшись по сторонам, он понял, что Стервятник исчез, оставив лишь кусок мяса ищейки.
— Смотри какой заботливый. Возле костра, чтобы не остыл. Ещё и на прутике.
Лин усмехнулся и попытался размять скованное тело. Рёбра слиплись так, будто кто-то пытался жевать две ириски во рту. Через боль Лин сделал лёгкую зарядку и с облегчением вздохнул.
— Оставил меня наедине со всеми вопросами. Я могу тебе всё рассказать, но ты должен пощупать сам. Грёбаный интриган!
Лин разгонял мысли без злобы, попутно собирая все свои пожитки. Вчерашним куском мяса, который так “заботливо” оставил Стервятник, Лин побрезговал.
— Вчера, с голодухи, оно казалось съедобным. Сейчас - просто кусок холодной мерзости. Найду что-нибудь в лесу. Дичь повкуснее.
Усмехнувшись своим мыслям, он покончил со сборами и вытянулся во весь рост.
— Ну и куда мне дальше. Где найти ответы на все вопросы?
Мысленный поток не останавливался. Его окружал дремучий лес. Деревья росли здесь не как обычные дубы - их стволы были неестественно толстыми, а корни, похожие на вздутые вены, расползались на несколько метров вокруг, будто пытались удержать что-то, рвущееся наружу.
— Значит, определить направление по солнцу не получится. Да и на деревьях мха нет.
Прищурившись, анализировал Лин. Его опыт наёмника в прошлой жизни не давал нервничать в нестандартной ситуации. Он водил взглядом, словно прожектором, ощупывая каждую возможную лазейку.
— Ну давай же, солдатик. Думай. Как тогда в джунглях под монастырём, смог сориентироваться. Так и сейчас. Ну же!
Вдалеке, между стволами, он заметил слабый проблеск.
— Ну вот же. Как говорится, не знаешь направления - ищи любой доступный знак.
Лин бодро зашагал в сторону света. Но чем дальше он шёл, тем тяжелее становился воздух. Где-то треснула ветка. Лин обернулся - никого. Положил руку на меч, вглядываясь в чащу. Ничего. Только стволы и тишина.
— Если здесь нет Бога, ни дьявола. Есть только Рок. Получается, он единственный, в кого веруют. Он, она или оно? А может, и вовсе они.
Он продолжал идти, погружённый в себя, но тело само выбирало путь между корнями.
— Значит, мне нужно найти этот самый Рок. А если его не существует вовсе? Что, если это инструмент для управления? Хотя здесь… я и не уверен, что здесь так же, как в моём мире. Да чёрт его знает, где я вообще! Может, лежу в коме, а вокруг бегают красивые медсёстры…
Лин вздохнул и с досадой пнул лежавшую рядом палку.
— Чёртов Стервятник! Ни намёка, в какую сторону двигаться. Оставил ещё больше вопросов, чем было.
Лин шёл на свет. Он не знал, сколько прошло времени - минуты или часы. Деревья вокруг становились всё толще, их корни всё глубже вгрызались в землю. А потом лес заскрипел.
— Что за…
Он остановился. Сердце забилось чаще. Скрип шёл отовсюду - сверху, снизу, с боков. Казалось, деревья наклонялись к нему, тянули ветви, и в этом движении было что-то осмысленное. Что-то предупреждающее.
“Не ходи туда.”
Рука потянулась к рукояти меча. Дыхание участилось. Он не боялся ни леса, ни темноты, но этот звук проникал под кожу, эхом отдаваясь в костях. Скрип превращался в шёпот. Шёпот - в хохот.
Тонкий, далёкий, будто где-то в чаще гиены драли глотки. Но чем громче он становился, тем отчётливее Лин понимал: этот смех - его собственный. Записанный на плёнку и прокрученный задом наперёд. Чужой и свой одновременно.
Лин выхватил меч. Лезвие блеснуло в полумраке. Он крутил головой, но тени прыгали перед глазами, сливались, распадались.
Они появились из ниоткуда.
Ищейки. Их было не сосчитать - пять, десять, двадцать. Они выходили из-за стволов, выползали из-под корней, падали с ветвей. Их глаза горели углями, пасти скалились. Но они не нападали. Они стояли полукругом, водя головами, и смотрели. И смеялись. Но странно: тени, которые они отбрасывали, не были тенями зверей. Они были человеческими. Распятыми на земле силуэтами.
— Вы… вы не настоящие.
Он рубанул ближайшую тень. Меч прошёл сквозь неё, как сквозь дым. Они смыкались, давили, вынуждая его отступать к огромному, скрюченному дереву. Спина упёрлась в кору. Лин замер, прижавшись к стволу, чувствуя, как по лицу течёт пот, смешиваясь со слезами, которых он не замечал.
Из-за спин ищеек выступило нечто.
Оно двигалось медленно, переставляя четыре лапы неестественными движениями. Тело - как у огромной собаки, обтянутое серой, потрескавшейся кожей, из-под которой проступали костяные пластины. Но головы не было. Вместо неё - круглая, сплюснутая воронка мясистой плоти. Из её глубины доносился низкий, пульсирующий гул - чужое сердцебиение, слишком медленное и тяжёлое.
Существо остановилось. Ищейки расступились, замолкли. Тишина стала такой плотной, что Лин слышал, как кровь стучит в висках.
Воронка раскрылась.
Пасть. Круглая, как у миноги, утыканная рядами зубов, загнутых внутрь. Зубы росли внахлёст, слоями, и каждый вибрировал с глухим, тошнотворным звоном.
Лин ударил первым. Меч вошёл в бок твари, но лезвие заскребло по кости, не пробивая шкуру. Существо даже не вздрогнуло. Оно шагнуло вперёд, и Лин, не удержав равновесия, поскользнулся на мокрых корнях. Меч вылетел из рук, звякнув о камень где-то в темноте.
Он вскочил. Ищейки снова засмеялись. Тварь наступала.
Лин побежал. Не разбирая дороги, сшибая ветки, скользя по гнилой земле. Корни хватали за ноги, сучья хлестали по лицу. А сзади слышалось тяжёлое, размеренное топанье четырёх лап.
Он выскочил на поляну. Тупик. Со всех сторон - стена деревьев, таких старых, что их стволы срослись в непробиваемую чащу.
Лин обернулся. Тварь стояла на краю поляны, её пасть раскрывалась и закрывалась в такт дыханию, зубы вибрировали. Ищейки обступили её, замерли, глядя на Лина горящими глазами.
Он был загнан.
Существо прыгнуло. Лин едва успел упасть, перекатиться. Зубы клацнули в сантиметре от его головы, вибрация прошла сквозь землю, заставив содрогнуться корни. Он вскочил, метнулся к дереву, но тварь развернулась мгновенно, перекрывая путь.
Второй прыжок. Лин подставил руки.
Он схватил пасть за края, вцепившись пальцами в склизкую плоть. Зубы смыкались, впиваясь в ладони. Кровь потекла по запястьям, капая на лицо. Боль была нестерпимой, но он держал. Из последних сил, сжимая челюсти, не давая им сомкнуться на голове. Зубы вибрировали, вгрызаясь глубже, их жужжание заполняло череп.
И в этот момент мир вокруг него исчез.
------------------------------------------------------------------------------------------
Сквозь шум крови, сквозь треск сучьев и визг твари пробились другие звуки - далёкие, почти забытые. Детский смех. Стук мяча о траву. Скрип качелей. Лес потемнел, съёжился, и вместо корявых стволов перед глазами Лина поплыли очертания парка, который он помнил наизусть.
Парк. Детские крики. Солнце.
Лин стоял на аллее, держа за руку мальчика. Тот дёргался, показывая пальцем на футбольное поле.
— Пап, ты видел? Я забил!
— Видел, - голос был чужим, но Лин знал, что это его голос. — Молодец, Сэм.
Мальчик подпрыгнул, повис на руке. Лин чувствовал тепло его ладони, слышал его дыхание. Запах пота, травы и сладкой ваты.
— Пап, ты снова уезжаешь? - Сэм поднял голову, и Лин увидел свои глаза. Свои, но чище, светлее.
— Да, сегодня вечером.
Сэм опустил взгляд, принялся ковырять носком кроссовка землю, чертя неровные линии.
— Опять. Ты же говорил, что лето проведешь с семьёй. На зимних каникулах говорил.
— Это быстро, - услышал Лин свой голос. — Месяц. Может, меньше. Я вернусь, и мы…
— Ты всегда так говоришь. А потом звонишь и говоришь, что задерживаешься. И мама плачет. А я жду.
Лин опустился на корточки, взял сына за плечи. Хотел сказать что-то важное. То, что могло всё исправить. Но слова были теми же, что и тогда. Пустыми.
— Я ненадолго. Я обещаю.
Сэм шмыгнул носом, вытер глаза рукавом. Потом кивнул.
— Ладно. Только привези нам с мамой что-нибудь.
— Хорошо, привезу.
Лин встал, полез в карман, протянул деньги.
— На проезд. И на мороженое.
Сэм взял купюры, спрятал в карман джинсов. Потом вдруг бросился на шею, обнял, уткнувшись в плечо отца.
— Возвращайся скорее.
Лин обнял его в ответ. Почувствовал, как что-то рвётся внутри. И отпустил.
Он смотрел, как сын идёт по аллее, пиная камешки. Сэм обернулся, помахал рукой. Лин помахал в ответ. А потом развернулся и пошёл к машине.
Картинка дрогнула. И Лин увидел то, чего не видел никогда.
Сэм на скамейке. В руках - мороженое. Он ел медленно, счастливо, болтая ногами. Одну купюру он потратил. Вторую оставил на проезд. Он уже большой и со всем справится. Так ему всегда говорил отец.
Солнце клонится к закату. Сэм идёт по пустынной улице, насвистывая. Песок хрустит под кроссовками.
Собака неожиданно выскочила из-за гаража. Большая, лохматая, с красными глазами. Сэм замер.
— Хорошая собачка. Хорошая.
Дрожащим голосом повторял мальчик. Собака рыкнула. Сэм попятился, споткнулся, упал на спину. Собака прыгнула.
Он закричал. Не так, как кричат в кино. Тонко, по-детски, с всхлипом, будто звал маму. Зубы впились в плечо, потом в лицо. Кровь заливала глаза, мир стал красным и мокрым. Он пытался отбиваться, но руки были слабыми, а собака - огромной и тяжёлой. Он чувствовал, как её дыхание обжигает щёку, как клыки входят в кожу, разрывая что-то внутри. Сознание угасало, ускользало куда-то вверх, оставляя только боль.
“Папа…”
Сознание Сэма погасло. И в ту же секунду тело мальчика наполнилось другим - тяжёлым, злым и привыкшим к боли. Лин закричал. В этом крике, в этом животном, выворачивающем рёбра вопле, он схватил собаку за пасть. Пальцы вцепились в шерсть, в кожу, в хрящ. Он рвал, не видя, не слыша, чувствуя только, как зубы впиваются в его лицо, как кровь заливает глаза, как что-то горячее и живое лопается под его руками. Он раздирал пасть, рвал её в стороны, пока челюсти не захрустели, ломаясь.
Собака забилась, захрипела, обмякла.
Лин стоял на коленях, держа в руках окровавленные обломки челюсти, и смотрел в лицо сына. Разорванное, залитое кровью, с одним открытым глазом. Глаз смотрел на него. Спокойно и прощающе.
И мир снова провалился в темноту.
------------------------------------------------------------------------------------------
Сознание вернулось рывком. Лин открыл глаза и не понял, где находится. Над ним было небо - серое, пустое. Где-то рядом трещал огонь. Тело не слушалось, руки были сведены судорогой, пальцы сжимали воздух.
Он лежал так несколько секунд, чувствуя, как реальность медленно возвращается - сначала запах дыма, потом тяжесть земли под спиной, потом голос.
— Очухался.
Голос Стервятника был ровным, будничным. Лин повернул голову. Тот сидел у костра, глядя в огонь. На коленях - кусок мяса, нанизанный на прут.
— Что… - голос Лина сел, превратившись в хрип. — Что это было?
Стервятник не ответил сразу. Перевернул мясо, дал ему прожариться, снял с огня.
— Ешь, - протянул он прут. — Потом поговорим.
Лин хотел отказаться, но голод скрутил желудок, напоминая, что он не ел уже сутки. Мясо пахло дымом, горячим жиром, чем-то почти уютным. Он взял прут и жадно откусил. Жевал, не чувствуя вкуса, глядя в одну точку где-то за спиной Стервятника.
— Твой сын, - тихо сказал Стервятник, когда Лин доел. — Сэм.
Лин замер. Сжал кулаки.
— Ты оставил его одного, - продолжил Стервятник, не глядя на него. — Обещал вернуться.
— Я знаю, - выдохнул Лин.
— И не вернулся.
— Не вернулся, - прошептал Лин.
— Три дня в реанимации. Ты был в другой стране, готовился к отправке. Тебе позвонили. Сказали - приезжай.
Лин смотрел на свои руки. На ладонях были ссадины, кровь засохла под ногтями.
— Я сказал, что не могу подвести команду, - голос его был пустым. — Что похороны подождут.
— А ты выбрал задание, - закончил Стервятник.
Повисла тишина. Только костёр трещал да где-то далеко ухал филин.
— Как ты… - начал Лин.
— Я всё знаю, - перебил Стервятник. И добавил, помедлив: — Теперь и ты знаешь.
Лин молчал. В груди что-то закипало, поднималось к горлу.
— Ты знал, - сказал он тихо. — Ты знал, что этот лес…
— Знал.
— И не сказал.
Стервятник повернул голову, и в свете костра Лин увидел его тени лица.
— Я же говорил, - ответил он. — Поймёшь только когда сам пройдёшь. Иначе всё бестолку.
Лин вскочил. Ноги подкосились, он упал на колени, но не почувствовал боли. Он смотрел на Стервятника, и в глазах его была не злость. Было что-то другое. Что-то, чему он не мог дать имя.
— Он звал меня, - выдохнул Лин. — В последние минуты жизни, я слышал, как он звал.
— Звал, - тихо повторил Стервятник.
— И не пришёл.
— И не смог бы, - продолжал Стервятник. — Ведь после смерти сына, ты стал искать свою смерть. Полгода в самом пекле боевых действий. Брался за любую задачу. Убивал не из-за чувства долга, а из злости и обиды. На самого себя.
Лин опустил голову. Земля под руками была холодной, сырой, пахла гнилью. Он сидел и чувствовал, как внутри медленно переворачивается что-то тяжёлое, застарелое, въевшееся в самые глубины грудной клетки.
— Но сейчас ты здесь. Ты держал своего сына за руку. Ты дрался его руками. Ты закрыл его собой. В лесу.
— Если я прощу себя… - спросил Лин, не поднимая глаз. — Это будет предательством?
Стервятник помолчал. Достал из-за пазухи маленький амулет на кожаном шнурке - потёртый от времени, с едва различимым символом, - и начал крутить его пальцами. Лин заметил, как взгляд Стервятника задержался на амулете дольше обычного, и впервые ему показалось, что в этих глазах мелькнула тень грусти.
— Не знаю, - наконец сказал Стервятник. — Некоторые так и остаются в этом лесу. Говорят, они нашли покой в вечной вине. Может, они правы. Может, нет. Кто знает.
Он сунул амулет обратно под одежду, подбросил веток в костёр.
— Ты справился с первым грехом. Это твой путь искупления. Я всего лишь проводник.
— Стервятник, - тихо сказал Лин.
— Ага. Жду, пока упадёшь, чтобы подобрать остатки. Такова моя роль в этом мире.
Лин поднялся. Медленно, опираясь на колено, разгибая ноющую спину. Подошёл к костру. Сел напротив. Долго смотрел в огонь, чувствуя, как тепло разливается по лицу, по рукам, по груди - туда, где ещё минуту назад было холодно и пусто.
— Мясо ещё есть? - спросил он.
Стервятник усмехнулся. Взял с костра кусок мяса на пруте и протянул Лину.
— Держи.
Лин взял. Жевал медленно, глядя на пламя и понимая, что так или иначе придётся жить по здешним правилам. Даже если это самое паршивое мясо, которое он когда либо ел. В голове постепенно прояснялось, хотя сердце всё ещё ныло - глухо, привычно, но уже не так, как прежде. Раньше эта боль была стеной, за которой ничего не было. Теперь она стала частью его. Не врагом - напоминанием.
— Спасибо, - сказал он, не глядя на Стервятника.
— Не за что. Ты сам всё сделал. Я только показал, куда смотреть.
Костёр трещал. Ночной лес стоял вокруг, чёрный и непроницаемый. Где-то далеко, почти на грани слышимого, снова засмеялись ищейки - или показалось.
Лин сжал руки, разжал. Взглянул на свои ладони и пошевелил пальцами. Фантомная боль осталась, но теперь она не была врагом.
Он думал о том, что будет завтра. Лес не кончился. Стервятник сказал “Ты справился с первым грехом”. Значит, будут другие грехи, другие страхи. Другие твари, которые ждут в темноте и готовы напомнить, как ныряют киты в груди у того, кто смотрит страхам в глаза.
— Ты не спишь, - сказал Стервятник через несколько минут.
— Нет, - ответил Лин.
— Боишься?
— Не знаю, - Лин помолчал. — Раньше я боялся забыть. Потом боялся вспомнить. А теперь… не знаю, чего бояться.
Стервятник хмыкнул, но ничего не ответил.
Лин закрыл глаза. Костер потрескивал, ветер шевелил листву где-то далеко. И впервые за много лет он позволил себе просто быть. Не солдатом. Не наёмником. Не беглецом в своих мыслях. Просто человеком, у которого есть прошлое, настоящее и, возможно, будущее.
Он не знал, сколько жизней у него осталось. Не знал, сколько испытаний ждёт впереди. Но знал одно: он больше не убежит. Не от страхов. Не от себя.
Где-то во тьме снова послышалось улюлюканье ищеек. Лин не открыл глаз.
— Пусть смеются… пока, - сказал он тихо.
— Что? - переспросил Стервятник.
— Ничего. Спокойной ночи.
Стервятник промолчал. Только подбросил веток в огонь, и пламя взметнулось выше, освещая поляну и корни, сплетённые в тугие узлы.