Лыков продолжил осмотр и обнаружил в тюрьме множество недостатков. Чувствовалось, что настоящего хозяина нет. На кухне как раз готовили обед арестантам. Кухарь и артельщик обвешивали мясную порцию на сломанных весах. Немытую картошку на глазах у начальника округа вывалили в котел с водой и слегка пошуровали палками. Затем порубили сечками на куски, прямо вместе с кожурой. И бросили в похлебку. Еще бы у каторжных было после этого нормальное пищеварение! Но более всего поразила Лыкова пекарня. Он разломил свежий каравай, а из него потекла вода… Мякиш оказался липким: в муку для веса добавили глины. Корка с закалом, видать, для большего припека. Не секрет, что плохие смотрители на этом злосчастном припеке сколачивают состояния. Шелькинг, видать, был из худших… Лыков протянул ему каравай и сказал:
– Виктор Васильевич, я сегодня у вас отужинаю. Угощаться будем вот этим. Чтобы съели у меня на глазах. Понятно?
Смотритель побагровел.
– Вы, кажется, думаете, что дальше Корсаковска вас уже некуда послать? – повысил голос сыщик. – Ошибаетесь. На Камчатке город Большерецк второй год без полицмейстера. В Якутской области много вакансий: в Усть-Ямске, Зашиверске… Когда я буду делать доклад Галкину-Врасскому, обязательно вас порекомендую. Если еще раз обнаружу такой каравай! Стыдитесь. Ведь хлеб – главная арестантская пища. Вашу баланду даже собаки не едят. И остается каторжному единственно что три фунта хлеба. А вы в него глину добавляете! Припек завышаете! Креста на вас нет, майор.
Шелькинг стоял мрачный, с гримасой незаслуженно обиженного человека. Стыдить такого – глупое занятие. Поэтому Алексей закончил на жесткой ноте:
– Пока я здесь начальник, чтобы хлеб был хлебом!
Только в лазарете обнаружился относительный порядок. Не очень грязно, и даже есть одеяла. Правда, рядом с парочкой явных дистрофиков на койке отдыхал здоровенный бугай отчаянного вида.
– Что с тобой, страдалец? – заботливо поинтересовался надворный советник.
– Грыжа, – ответил детина и сытно рыгнул. – Извела, окаянная! Нутро инда жгет! Совсем я расположения к еде лишился!
Постельные принадлежности и полотенца арестантам не полагаются. Но детина сидел на ситцевой простыне и вытирал лоснящуюся физиономию рушником. Было ясно, что Пагануцци решил не ссориться с «иванами». И поэтому они всегда получат от него нужную бумажку.
В кабинете смотрителя состоялся разговор.
– Почему так распустили Козначеева со сворой? – строго начал Алексей.
– Я бы их в рукавицы – эх! – ответил Шелькинг. – А доктор не дает! Царь и его, как их тут называют, эсаулы совсем обнаглели. На работы не ходят, шапок не снимают. Что я могу поделать, когда у них… как его? диагноз.
– Владимир Сальваторович, это правда?
– Да-с, Алексей Николаевич. Ни карцера, ни розог ко всем троим применять нельзя. Неспособные и слабосильные.
На Пагануцци было неприятно смотреть. Он понимал, что говорит очевидную ложь. Но ведь не поймают! И, глядя в пол, доктор упорствовал.
– Вас так запугали?
– Нет-с! Это я как классный врач заявляю и готов подписать. У Мурзина эпилепсия, он только с виду богатырь. У Козначеева бугорчатка. У Шельменкина третичный сифилис.
– А если я прикажу первому врачу окружного лазарета переосвидетельствовать их? Где, кстати, Сурминский?
– Василий Андреевич уехал на строительство дороги. Там у рабочих кровавый понос. Но он смотрел всех упомянутых больных и с моим диагнозом согласен!
Лыкову стало ясно, что оба окружных доктора сговорились и с этой стороны Пагануцци не взять. А Шелькинга такой порядок полностью устраивает, поскольку снимает с него всякую ответственность.
– Владимир Сальваторович! А если я прикажу осмотреть ваших мнимых больных военному доктору? Кто у нас пользует Корсаковскую команду? Зборомирский?
– Да.
– Вот. А компанию ему попрошу составить самого Супруненко [44]. И если ваш диагноз окажется ложным – а мы все здесь понимаем, что он ложный, – вы уходите со службы. Без прошения и пенсии, по третьему пункту. Согласны на такой эксперимент?
Пагануцци в отчаянии прижал пухлые женственные руки к груди:
– Алексей Николаевич! Ваше высокоблагородие! Не губите! Они же… это жуткие люди! Они меня зарежут. Царь лично обещал!
Доктора поддержал «майор»:
– И правда, Алексей Николаевич! Вы, извините, уплывете, а нам тут жить! Вы не знаете, кто такой этот Козначеев. Одной фразой он может поднять тюрьму на бунт! Его слушаются беспрекословно. Он может приговорить к смерти любого. Включая и нас с вами! А исполнители найдутся… Сам же Царь всегда останется в стороне. После того, что он проделал с моим предшественником, ему теперь все нипочем!
– Что там случилось? – насторожился Лыков.
Тут в разговор вступил Ялозо и пояснил:
– В прошлом годе у Козначеева вышла ссора с прежним смотрителем Ивановым. И… Царь ударил его ножом.
– Сам ударил?
– Так точно, сам. При всей каторге.
– За это же петля!
– О том и речь, Алексей Николаевич. Начальник острова приговорил, как полагается. А генерал-губернатор заменил смертную казнь на бессрочную каторгу. Не могу знать, из каких соображений. И очень нам этим напортил! На Царя нет больше управы. Наказать его нельзя – доктора не велят. И я их, извините, понимаю. Им тоже жить охота… На работы все трое не ходят. Тем лишь и занимаются, что тюрьму сосут, как мамкину титьку. Да и не только тюрьму, а и весь округ! Кто теперь Царю в чем откажет?!
Лыков уяснил. Дело было плохо. Человек на глазах у всех пошел на верную гибель. Совершил поступок, который наказывается виселицей. Нападения арестантов на тюремных служителей нет-нет да случаются. Виновных обязательно вешают. Иначе нельзя! Порядка не станет! Но далекий от этих соображений Амурский генерал-губернатор, сидя у себя в Хабаровске, решил вдруг пощадить злодея. Бог знает почему. Видимо, за страшного убийцу вступились влиятельные силы. И Царь остался жив. Вместо двадцати лет каторги получил бессрочную – какая ему разница? В итоге произошла необратимая вещь: высокий чин создал для каторги еще более высокий авторитет. Шесть тысяч преступников не боятся никого, они видали всякие виды. Пугает их одна только смерть. И поэтому они боятся человека, доказавшего, что он не страшится самой смерти.
– Тогда понятно. Отложим этот вопрос. Никакой власти, кроме законной, я здесь не потерплю. И Царя с эсаулами обязательно раскассирую. Но как, пока не знаю. Вы правы, что не надо торопиться, а следует сначала все обдумать.
Подчиненные повеселели. Дело отложено! А там Лыков, глядишь, и сам поймет, что лучше ему с Царем не тягаться. Сядет осенью на пароход – и тю-тю… Расходились чиновники, расправив плечи.
А надворный советник поехал знакомиться с японским консулом. Ванька Пан с новой запиской полетел в Косун-Котан. Так называлась падь недалеко от города; сам Корсаковск расположился в Хахка-Томари. Эти названия остались от прежнего управления. Японцы ушли из Южного Сахалина четырнадцать лет назад, но их названия кое-где сохранились в обиходе.
Консульство помещалось в аккуратном белом доме под флагом, в окружении молодого сада. Лыков уже знал, что переводчик ему не понадобится. Сам консул господин Кузе и два вице-консула хорошо говорили по-русски. Так оно и оказалось. Японский дипломат у себя на квартире принял гостя в национальном платье. Небольшого роста, сухощавый, смуглый, Кузе немедленно взял быка за рога:
– Я слышал, господин начальник округа, что в морге лежит тело моего соотечественника. И уже давно! А без вашего разрешения меня туда не допускают.
– Я пришел к вам сразу же, как только дозволили обстоятельства. Прошу извинить меня за задержку.
– Кто этот человек и как он умер? Точно ли это японец?
– Кто он, мы рассчитываем узнать от вас. А обстоятельства смерти весьма необычны. Этот неизвестный прикрывал огнем из винчестера отступление наших беглых каторжников…
И Лыков подробно рассказал консулу о происшествии в Набильском заливе. В том числе о ранении русского солдата и о шхуне «Окаги-мару», подобравшей беглых на глазах у погони. Для иллюстрации он разложил перед Кузе предметы, найденные у убитого. Отдельно сыщик вручил японцу полный список свидетелей произошедшего. Помимо русских, туда вошло и население гиляцкой деревни Милькво. Консул был подавлен. Наличие такого количества очевидцев не позволяло усомниться в рассказе. Это значило, что на русской земле в русскую военную команду стрелял японец. Защищая от погони русских беглых… Дипломатический скандал! Кузе внимательно перебрал загадочные трехконечные звезды, заглянул в бамбуковый пенал. Лицо его оставалось холодно-невозмутимым.
– Вам говорят о чем-нибудь эти вещи?
– Нет.
– Но они ведь японской фабрикации?
Кузе нахмурился.
– Из оружия я вижу американский винчестер и неизвестно чей нож. Назначение других предметов мне непонятно.
– А вам не кажется, что мы имеем дело с якудзой? – решил блеснуть своей осведомленностью Лыков.
– Я дипломат, а не полицейский, – ответил консул. – Обещаю, что перешлю все нашей полиции и попрошу разъяснений. Но это может занять много времени.
– Вы сообщите мне результаты вашего запроса?
– Полагаю, что получателем ответа станет сахалинская администрация. В лице генерала Кононовича. А уж в его власти довести полученные разъяснения до сведения вашего высокоблагородия.
– То есть от вас я ничего не узнаю?
Кузе энергично покачал головой:
– Нет, что вы! Я хорошо понимаю необходимость добрососедских отношений между нами. Генерал далеко, а вы рядом! Без вашего содействия мне трудно будет исполнять свои обязанности.
– Рад это слышать. Значит…
– Значит, что вы, господин надворный советник, узнаете от меня все раньше господина Кононовича. Правда, неофициально, устно, без бумаг, но зато все.
– Буду признателен и расценю это как шаг к установлению между нами взаимопонимания. Но… я прав насчет якудзы?
– Частным образом могу предположить, что это возможно. Как там у русских? Рыбак рыбака видит издалека. Не исключаю, что наши и ваши преступники сумели договориться между собой. А якудзу интересует все, что может принести прибыль.
– Господин консул имеет еще что мне сообщить?
– Да. По поводу шхуны. Я знаю ее почтенного хозяина господина Унэмэ. Два года подряд я помогал ему с оформлением патента на лов рыбы в заливе Терпения. Но в апреле этого года произошло несчастье. «Окаги-мару» получила сильные повреждения в устье реки Аянка. Вот уже два месяца она стоит на ремонте в Хакодате. И никак не могла быть неделю назад в Набильском заливе!
Лыков задумался. Это были важные сведения, и вряд ли консул его обманывал. Зачем?
– Вы считаете, что кто-то замаскировал свое судно под «Окаги-мару» в преступных целях?
– Да. Вы, господин Лыков, спросили мое мнение об этом… прискорбном и загадочном происшествии. Я все еще не готов дать вам ответ. Но проделка с кораблем и сам характер случившегося, на мой взгляд, подтверждают вашу догадку. Якудза перешла границы дозволенного. И наше правительство не оставит это без последствий!
Лыков поднялся.
– Когда вам удобно забрать тело соотечественника?
– Я пошлю людей сегодня же. Мы сфотографируем его, запишем приметы и погребем. Это понадобится полиции для опознания. Вы позволите оставить у себя это? – Консул кивнул на лыковские трофеи. – Для той же полиции…
– Конечно.
Русский и японский чиновники расстались вполне доброжелательно. Алексей вернулся к себе, почаевничал. В семь должен явиться Голунов, а в восемь сыщик обещал заглянуть на ужин к смотрителю. И заставить его съесть несъедобный хлеб… Вот ведь скотина! Из таких, что грабят нагих. Вспомнив эту поговорку, Лыков крикнул Ваньку Пана и сказал ему:
– Скоро придет человек, такой, знаешь… основательный. Проводи его ко мне. И вели Фридриху подать чай с закусками на двоих. Чай пусть берет самый лучший!
Только он успел распорядиться, как появился Голунов. Каторжный был уже без цепей, но в арестантском халате и с наполовину обритой головой. В руках он держал мешок. Подобно Ивану Збайкову неделю назад…
Начальник округа усадил гостя за стол, как равного, и стал угощать. Тот пил ханькоусский чай и нахваливал. Збайков в похожей ситуации тоже держался с достоинством, но готов был руки Лыкову целовать. А ведь бывший маз! Не то Голунов. Пришел из кандального отделения арестант, спокойный и немногословный. Цедит чай и помалкивает. Ни о чем не просит. А главное, вид у него такой же, как и всегда. На воле старший унтер-офицер Голунов никому не кланялся и здесь явно не собирается. Хотя зажат между Царем и Шелькингом. От Лыкова зависит, попасть ему на ваканцию или подыхать в вонючей казарме. А Калина Аггеевич спокойно расспрашивает об общих знакомых. Сейчас допьет и вернется на нару, как ни в чем не бывало. Гордый, достойный человек.
Алексей выждал паузу, не дождался никаких просьб и сказал:
– Мне скоро к смотрителю. Вещи, я вижу, ты из тюрьмы забрал?
– Да.
– Жить будешь у меня, в гостевой комнате.
– В качестве кого?
– Качество мы тебе вечером придумаем. Я велю истопить баню, посидим, помаракуем…
– Алексей Николаич, ты меня ни с кем не спутал?
– Да вроде нет. Ты что, боишься, я стану делать из тебя капорника?
– Ну…
– Какой из тебя доносчик? Смех один. Вот скажи, ты бы меня бросил, кабы я оказался в трудном положении, а ты мог бы помочь?
Голунов молчал, соображая.
– Что, мимо бы прошел? Руки не подал?
– Ну, подал бы…
– А почему про Лыкова тогда плохо думаешь? Я какой был, такой и остался. Хоть надворный советник из Департамента полиции. Временно исправляющий обязанности начальника округа… Опять же, ты мне жизнь спас на войне!
– Ты мне тоже.
– И хорошо! Поэтому слушай. Жить будешь у меня. Пока я при должности, в тюрьме тебе делать нечего. А поскольку Лыков еще не государь и амнистий не выдает, ты остаешься каторжным. Только переходишь в разряд исправляющихся.
– А что я у тебя делать буду? Лакейству не обучен.
– Тут семь человек прислуги. Самовар без тебя есть кому подать.
– Тогда кем я буду? Не понимаю!
– В баньке сообразим, как назвать твою службу. Все, мне пора к смотрителю. А ты поешь сейчас, я им скажу.
Ужин у смотрителя начался натянуто. Шелькинг очень хотел помириться с Лыковым. Ради этого «майор» пошел на расходы, и стол его ломился от яств. Главным блюдом была пара медных фазанов, прозванных так за цвет оперения. Эти вкусные птицы водятся только на Японских островах. Каким-то образом Виктор Васильевич смог их раздобыть. А дорогого гостя он поил настоящей водкой (на Сахалине даже чиновники обычно пьют разбавленный спирт). Лыков смягчился, и ужин прошел по-людски, без скандалов. Миска с ломтями злосчастного хлеба присутствовала на столе, но к ней никто не притронулся. Шелькинг усвоил урок: за все время пребывания Алексея в должности жалоб на качество хлеба больше не было.
Вечером Лыков с Голуновым сидели в раздевальне и пили коньяк. Рядом бесшумно прислуживал Фридрих Гезе: нарезал закуски, подливал в стаканы. Наконец сыщик жестом отослал парня и произнес:
– Рассказывай, Калина Аггеевич.
– О чем? Как заделался каторжным?
– Да.
– Бог так распорядился. Не пофартило…
– А поподробнее?
– Могу. После войны я вышел в отставку. Но с Кавказа не уехал. Сначала был праздношатаем, но деньги быстро кончились. Ну и спутался с контрабандистами.
Лыков расстроился:
– Ах, ну зачем! Ты же дважды георгиевский кавалер!
– Затем, что деньги понадобились. Кунак сел в тюрьму, под следствие. Добрый кунак, за такого в огонь и в воду! И надо было его выкупать. Прокурор и следователь пять тыщ запросили на двоих. Где взять? Я и решил.
– И попался?
– Хуже. Есть такая штука, называется кочующий секрет. Это…
– Знаю. Стражники каждую ночь ставят засаду на новом месте.
– Точно так. Мы на этот секрет налетели. А дурень один, из бакинских татар, взял и выстрелил. И стражника наповал.
Приятели отхлебнули коньяку, помолчали. Потом Лыков осторожно спросил:
– А ты?
– Я лошадей держал.
– Мы тут одни, скажи мне правду. На тебе есть кровь того пограничника?
– Как на духу говорю: нет.
– Слава Богу! Что было дальше?
– Нас повязали. Их двенадцать ружей было – не уйти. Ну и… Вина одного малайки, я его в первый раз в жизни увидел! А разделили на всех. Дали мне пятнадцать лет. Привезли сразу в Воеводскую тюрьму. Знаешь, что это такое?
– Был там недавно.
– Тогда поймешь меня, что я оттуда шепнул коньками [45].
– Пойму. А тут-то как оказался?
– А меня изловили потом, во Владивостоке.
– Так ты до материка дошел?
– Знамо дело. Через Татарский пролив орочены перевезли.
– На какие деньги?
Голунов невесело улыбнулся:
– Я, понимаешь, тогда шибко злой был. На всех. Так что меня перевезли, чтобы я их не убил.
– Ясно. А как обратно вляпался?
– Да как все попадаются? Спьяну, конечно. Жил я там, жил, копил деньги в Россию вернуться. Взял уже билет. Ну… гульнул на радостях… В городе тогда даже тюрьмы не было, сидели на военной гауптвахте. Первым делом послали запрос на Сахалин. Меня опознали по приметам, вернули, добавили четыре года. И дали плетей бывшему дважды георгиевскому кавалеру… Так я стал рецидивистом.
– Понятно. Буду думать.
– О чем?
– О том, что тут можно сделать.
– Со мной? – недобро нахмурился Калина Аггеевич. – Со мной уже ничего не поделаешь. Своими руками жизнь себе сломал, винить некого. Черного кобеля не отмоешь добела.
– Всегда можно что-то сделать! – не согласился Алексей.
– Нет. Это ты по доброте, чтобы не расстраивать… А не бойся! Я про себя всю правду знаю. Помру я на этом Мертвом острове. Без сомнения.
– Но…
– Если ты мне хоть на день, на два жизнь облегчишь – скажу спасибо. Но ты ведь уедешь. А я останусь. И тогда Железный Нос отыграется. Ну и пусть!
– Железный Нос?
– Это каторга так Шелькинга называет. Скверный человек. А какую власть над людьми имеет!
– Погоди расстраиваться. Из тюрьмы я тебя уже извлек. А дальше еще что-нибудь придумаю.
Но Голунов только отмахнулся:
– Что ты меня, как девку, уговариваешь! Ничего уж не вернуть. Ты не император и не Господь Бог, я понимаю. Давай о чем другом покалякаем…
– Давай, – охотно согласился сыщик. – О том, к примеру, как наши «иваны» в Японию бегут. Слышал, что в Рыковском вышло? Пятеро дочесали до Охотского моря, сели там на шхуну…
Каторжный сразу насупился:
– И что?
– А то, что они сейчас где-то здесь, в моем округе. Полагаю, у японцев, которые подрядились катать наших беглых, есть тайный лагерь. И они собирают там людей. Не абы кого, а лишь фартовую гвардию, навроде Царя с эсаулами.
– От меня-то ты чего хочешь? Чтобы я указал тебе, когда «иваны» побегут? Мы с тобой это уже проговорили.
– Проговорили, – подтвердил Алексей. – Только вот глянь сюда.
И он разложил перед приятелем фотографии убитых «иванов», сделанные консулом Костылевым. Тот их посмотрел, но без особого интереса. Как будто уже знал об этом раньше!
– Ну и что?
– Да ничего, – вздохнул сыщик. – Если Царь с ребятами наладятся в Японию, а там их зарежут – так это хорошо! Надо будет микадо ихнему спасибо сказать. А если не зарежут? Там, как думаешь, всех «иванов» казнят или через одного?
И он пристально посмотрел Голунову в глаза. Но тот не отвел взгляда:
– Тебе-то что за дело?
– А я сыщик. И ловлю эту нечисть: в Петербурге, Москве, по всей России.
– И что?
– А то! – нахмурился Лыков. – Ловлю и сюда отсылаю. Ловлю и отсылаю. А они опять появляются. Как чертик из коробочки… И если в Японии эти ребята потом садятся на пароход и плывут в Одессу, я этого не потерплю!
– Ну и не терпи, – равнодушно пожал плечами бывший георгиевский кавалер. – А меня в эти дела не путай. Если же мои слова тебе не нравятся, то верни обратно в кандальную.
– Как ты не поймешь?! Это же несправедливо!
– Эх… Где ты ее видал, справедливость-то?
– А видал! – заупрямился спьяну Лыков. – Редко, но видал! Скажи по совести, разве Козначееву место на этом свете? Тварь, чертово отродье! Ему жить не должно!
И грохнул по столу кулаком. Из предбанника сунулся было немец, но увидел, что все в порядке, и убрался обратно. А сыщик продолжил:
– Вот для чего я занимаюсь этим делом. Чтобы не пускать зверье в свой дом, где мои жена и дети живут. И много других приличных людей.
– Занимайся. Бог тебе в помощь, но не я. Мы с Козначеевым из одного котла баланду хлебали. Есть у каторжных такой обычай: друг дружку не выдавать. Может, слышал?
– Э-хе-хе… Ладно. Как насчет водочки? На одесский коньячок…
Глава 10. Служба
Вокруг Лыкова быстро установился определенный порядок. С утра он в управлении полиции принимал ходатаев. Это называлось у него пилигримаж. Затем сыщик смотрел бумаги. Обедал в обществе Фельдмана либо Голунова, по своему выбору. Он усадил бы их за стол обоих, но Калина Аггеевич не захотел. Сказал: человеку будет неприятно, да и мне нелестно… После обеда начальник округа упражнялся на дворе. Там ему разложили детали от сломанного локомобиля. Некоторые из них, весом в четыре-пять пудов, можно было использовать в качестве гимнастических снарядов. Неудобно, конечно, но еще неудобнее везти через полсвета гири…
После силовой гимнастики Алексей разгуливал по Корсаковску и окрестностям. Городок скоро ему надоел. Очень зеленый и аккуратный, он, вообще-то, был неплох. Шоссированная главная улица, деревянные тротуары, постоянно подправляемые. Есть даже фонари! В хорошую погоду с горы открываются живописные панорамные виды. Но каторжные не зря говорят: кругом вода, а в середке беда. Местечко, где все снимают перед тобой шапки за пятьдесят шагов, быстро начинает удручать.
Начальник округа полюбил заходить в единственную в городе японскую бакалейную лавку. Хозяин ее, крепкий и дородный господин Ёэмон, говорил по-русски с грехом пополам. Но он был очень гостеприимен и всегда радовался Лыкову. Тот покупал бутылочку саки или фунт рисовых конфектов. И долго разговаривал с бакалейщиком о Японии. Ёэмон, большой патриот, хвалил родину, но с уважением отзывался и о России. В лавочке у него висели портреты двух императоров: Мэйдзи и Александра Александровича. Хозяин был вежлив без подобострастия, и это нравилось сыщику. Они пили зеленый чай из маленьких изящных чашечек и обсуждали перспективы Сахалина. Торговец сокрушался, что остров плохо освоен, а у населения нет денег. Грозил закрыть лавку и вернуться в Японию. Но иногда к нему заходили рыбаки с пришедших ночью шхун и закупали много риса и сушеных овощей. Или появлялись стеснительные айны с восточного побережья и тоже что-то приобретали у сизама [46]. Ёэмон веселел и говорил: ну, еще поживем тут… Лыков поддакивал, а сам думал: что же ты не уезжаешь? Все японцы в округе были у него на подозрении. Хоть этот Ёэмон. На какие средства он существует? Японской торговле на Сахалине строили искусственные препятствия, чтобы она не создавала конкуренции магазинам колонизационного фонда. В итоге и там, и там было скудно, но власти упорствовали в препонах. Возводить их – любимое занятие русской администрации. Хлебом не корми, дай кому-нибудь затруднить жизнь… А Ёэмон держится, не падает духом. Что привязало этого человека к крохотной лавке и мизерной торговле?
Сыщик навел бакалейщика на разговор о промыслах и услышал много интересного. Лов у берегов Сахалина считается среди японских рыбаков самым трудным и опасным. Для его организации нужны деньги. Ёэмон даже назвал суммы: четыре тысячи рублей для сельди и три тысячи для кэты и горбуши. Если оборотных средств нет, скупщики предоставляют их в долг. А получают его назад рыбой, по народному обычаю «аота». Это когда рыбаки сдают улов кредитору по самой-самой маленькой цене в данной местности. Но еще труднее, чем деньги, найти людей. Работа неимоверно тяжелая. За ночь с кунгаса тридцать-сорок раз забрасывают невод, а днем варят что поймали. Затем переработанную рыбу прессуют. Любая ошибка – и товар, селедочный тук, сразу загнивает. Обычные люди такого режима вытерпеть не могут. Поэтому на рыбные ловли идут в основном те, кому больше некуда податься. Часто это преступники, скрывающиеся от полиции. Среди рабочих очень распространены карты, а еще единоборства. В Японии в каждом уезде имеется своя особая школа драк. Вот отчаянные люди и выясняют, которая из них лучше… То и дело вспыхивают ссоры. Убийства в них – совершенно рядовое событие. Наемники – люди опустившиеся, бесчестные и очень опасные. Поэтому хозяин промысла сам с ними старается не общаться, а назначает на каждое судно двух синдо. Эти синдо – приказчики, доверенные лица. Один, старший, отвечает за все дело. Второй, младший, – за расчеты с рабочими. Его профессия рискованная: всегда найдется обиженный, что захочет отомстить. Тяжелый труд и скудное питание приводят к тому, что люди болеют. Обычно это цинга и бери-бери, непонятная азиатская болезнь [47]. Но в корсаковский лазарет больные не идут, боятся потерять место.
Лихие рыболовы заинтересовали Лыкова, и он стал расспрашивать господина Ёэмона подробнее. Однако тот сделал строгое лицо и сказал:
– Там такие люди! Знаете, они говорят: для меня нет ни волка, ни тигра! Очень страшные люди. Якудза…
Слова бакалейщика подтверждали версию Лыкова насчет японских «иванов». Хорошая версия! Эти люди вполне способны вместо селедки перевозить к себе домой разный сброд. В обмен на золото. Но как узнать, на какой из факторий укрывают наших беглых? Ёэмон отказался даже расспрашивать синдо, приходящих к нему за покупками. Заявил: меня это не касается, я торгую рисом…
Заглядывал Алексей и в чайную с ночлегом поселенца Рогова, и в квасное заведение Адреянова. Кабаки на Сахалине запрещены. Людям любого состояния выпить и закусить негде. Некоторые хлестали одеколон, а затем ходили по улицам и благоухали пачулями с мускусом… Между тем где-то в Корсаковске существовал подпольный водочный завод. Полиция безуспешно пыталась его обнаружить. Неведомыми путями спирт попадал в город. Здесь его разбавляли и разливали в бутылки. Для крепости настаивали потом на табачных листьях, и получался продукт под названием «самосядка». Особенно старался отыскать тайный завод Ялозо. Фельдман разъяснил Алексею загадку этого необычного служебного рвения. Оказалось, Фома Каликстович вошел в стачку с директором отделения колонизационного фонда Полуянским. Лакей открыто торговал водкой со двора квартиры титулярного советника. Прибыль чиновники делили поровну. Подпольный завод резко снизил их обороты: его водка была дешевле. Ялозо пытался завести среди населения осведомителей, но корсаковцы молчали… Лыков знал, что и в квасном заведении, и в чайной водку наливают. Проверенным посетителям. Более того, чайную именовали в городе кабаком. Она даже имела неофициальное название «Райские черти». Начальник округа передал через Ваньку Пана, что лучше отдаст свои деньги туда, нежели жуликам-чиновникам. И Рогов, и Адреянов отрицали, конечно, любые операции с вином. Но когда приходил Збайков, наливали ему в баклажку «для самого». Алексей строго-настрого запретил брать что-либо бесплатно. Збайков платил, что положено, безо всяких скидок. Наверное, это было незаконно и неправильно. Но деньги Лыкова поддерживали обороты подпольщиков в ущерб ворам от казны. И людям это нравилось.
Другим бойким, по здешним меркам, заведением была лавка Жакомини. Она помещалась на главной в городе Николаевской улице. Лавка торговала всем: пуговицами, японскими веерами, топорищами… Жакомини было трое: отец, мать и сын. Родом откуда-то с юга России, они прибыли на Сахалин по приговору военного суда, за убийство. Грех совершил отец, но семья его не бросила. Все они любили и поддерживали друг друга, и это создавало вокруг них особую атмосферу. Приветливые и порядочные, Жакомини никогда никого не обманывали и стойко несли свой крест.
Прочие лавки не заслуживали внимания. В Корсаковске существовало всего четыре регулярные улицы. Зато по склонам горы и в соседних падях укрылись слободы. Что там творилось, полиция старалась не замечать. Пристанодержательство и скупка краденого процветали. А еще проституция, игра в карты и подделка записок на водку. Как и всюду, прятались тут и беглые. Деранув из тюрьмы, не все спешили в тайгу: там трудно и голодно. Многие месяцами проживали в слободе, в двухстах саженях от кандального отделения. А по ночам грабили, чтобы заплатить за постой. В мае Фельдман случайно выследил такую шайку. Оказалось, они квартировали через дом от него, дожидаясь удобного момента. Ребята собирались ни больше ни меньше как захватить пароход. И удрать на нем в Америку!
Случались и серьезные преступления. Неизвестные зарезали зимой богатого якута-пушноторговца. А в Третьей Пади убили отставного фельдфебеля, державшего лавку. Эти дела так и не были раскрыты.
Лыков постоянно искал возможность учредить в городе свою агентуру. Как обнаружить лагерь беглых «иванов»? Из кабинета его не найдешь. Но все вокруг были ссыльнокаторжными, настоящими или бывшими. И законы тюрьмы являлись для них обязательными.
Первый человек, кто согласился поговорить с сыщиком, был вольный поселенец Хомутов. Жилистый подвижный старик представлял собой редкий на Сахалине тип. Он прибыл на остров двадцать лет назад. Тогда несколько семейств из Енисейской губернии попросились сюда добровольно, в качестве колонистов. Всего приехало около ста душ обоего пола. Их поселили в Такойской долине, посреди тайги. На долю этих людей выпали страшные лишения… В 1875 году, после двух подряд неурожаев и опустошительного наводнения, колонисты отчаялись. Они попросились обратно на материк. Простейший вопрос разбирался десять лет. Ожидая решения своей участи, неудавшиеся хлебопашцы основали деревню Чибисань, на полпути к брошенному Муравьевскому посту. В 1886-м те, кто дожил, уплыли обратно. Остались только Хомутов и две бабы, вышедшие замуж за сахалинцев. Чибисань опустела, дома в ней разваливались. Хомутов жил в одиночестве возле бухты Буссе, иначе называемой Двенадцатифутовая бухта. Он ловил в ней осетров и продавал богатым горожанам, в основном чиновникам. Еще бил соболей. В Корсаковске старик появлялся редко, только за покупками. Лыков встретил его случайно и купил шкурку соболя за семьдесят пять рублей. Будет подарок Вареньке! Хомутов растрогался. До сих пор такие шкурки у него покупали за «красненькую», и это считалось хорошей ценой… А когда начальник округа позвал его к себе, накормил и подарил плиточного чаю, старик совсем растаял.
Лыков удостоил дедушку длинной беседой и осторожно завел разговор о беглых. Тут и выяснилось, что на вольного поселенца законы каторги не распространяются! То есть он может говорить начальству все, и убивать его за это каторга не велит… Хомутов поведал много интересного о прошлом. Алексей прямо попросил его присмотреть за всем мысом Анива. Власти там нет никакой, что творится – никто не знает. А за Тонино-Анивским хребтом японские фактории, без единого русского глаза вокруг. Хомутов согласился сообщать начальнику обо всех подозрительных людях. После чего взял котомку и исчез.
Вторым стал Буффаленок, он же Фридрих Гезе. Лыков улучил момент, когда они остались в доме одни, и рассказал парню всю историю. О зарезанных «иванах» в Нагасаки, о выявленном начале сахалинской «цепочки». И о подозрении, что конец ее находится где-то здесь.
– Смотри, как удобно! Ихние промыслы по всему побережью. Консульство тут. Корабли рыбацкие тоже. И все шито-крыто. Подданные царя Мэйдзи – народ очень скрытный. Сколько беглых на промыслах ни спрячь, мы о них никогда не узнаем. Там сотни рабочих, с весны до осени. Варят селедку и перерабатывают ее в тук. Шхуны постоянно приходят и уходят. Люди с железными звездами заставляют всех молчать. Сядут «иваны» на какую-нибудь лодку и уплывут. Все, конец песне.
– Что я должен делать? – спросил Федор-Фридрих.
– Для каторги ты свой, уголовный. Более того, чистяк [48], ловкий делец. Ходи, вынюхивай. Но по-умному!
И Буффаленок стал вынюхивать. В частности, он повадился посещать японские шхуны на рейде Корсаковска. Лакея начальника округа принимали там с почетом. Ему передавали для Лыкова небольшие подношения, угощали чаем. Гезе много ходил по городу и заглядывал в тюрьму. Хитрый немец научился делать на своем особом положении гешефты. Он проводил через Фельдмана, а иногда и через Лыкова разные мелкие просьбы ссыльнокаторжных. Брал за это деньги и тут же отдавал их в рост. Вскоре ловкий малый уже поставлял майданщикам карты и даже водку. Надзиратели старались не трогать человека, столь близко стоящего к «султану». Дела лакея процветали. При этом он обстряпывал их как-то особенно изящно, не обижая людей, с обаятельной улыбкой… Странно, но скоро вся каторга стала относиться к Гезе с симпатией, хотя он и был жуликом.
Лыков тоже посещал тюрьму. Очень быстро он убедился, что смотритель не на своем месте. Ванька Пан побеседовал с приятелями и рассказал хозяину много дурного о «майоре». Тот командовал тюрьмой не выходя из канцелярии. Арестантов не знал ни по имени, ни тем более по характеру. И потому попал в зависимость от старших надзирателей. Те действовали срамовски и творили что хотели. Сами зачастую из бывших каторжных, они держали арестантскую массу в деспотии. Не трогая при этом «иванов» и даже сотрудничая с ними. По жалобам надзирателей Железный Нос карал и миловал. Довольствие арестантов нагло расхищалось. А Шелькинг, с утра напившись, ходил по округе и искал чей-нибудь «мордофон». Найдя беззащитного каторжника, давал волю кулакам… Потом, довольный, словно выполнил служебный долг, садился за карточный стол. Его постоянные партнеры, Ялозо и Полуянский, обыгрывали незадачливого смотрителя и принуждали его воровать еще больше. Платили за все арестанты. Любой протест карался чрезвычайно жестоко. Ежедневно в тюрьме клали на «кобылу» десятки людей. Также Шелькинг любил в наказание уменьшать хлебные пайки на фунт. Недоданное он складывал себе в карман.
Свежее мясо каторжные едят только по праздникам, по полфунта на человека. Солонины дают больше. Обычно в неделю выходит четыре рыбные варки и три солонинные. Железный Нос приказал кормить тюрьму рыбой пять раз в неделю… Он залез даже в мыльное довольствие. Арестанту полагается в месяц двадцать четыре золотника мыла [49]. Шелькинг крал треть, меняя у поселенцев «экономию» на соболиные шкурки.
Лыков стал было бороться за справедливость в округе, но быстро понял свое бессилие. Отменить наказание, наложенное смотрителем тюрьмы, он не имел права. Только сам мог никого не пороть… Смотрители поселений перестали обращаться к нему с рапортами. Они теперь творили расправу в пределах своих полномочий.
Тогда начальник округа решил разобраться хотя бы с каторжными работами. Там тоже было много злоупотреблений. По вечерам надзиратели отдельных отраслей тюремного хозяйства приходили к смотрителю. Они говорили, сколько и каких рабочих им требуется на завтра. Шелькинг давал распоряжения. Утром надзиратель с выписанным нарядом являлся на раскомандировку и забирал нужное количество людей. Надзиратели всегда завышали испрашиваемые цифры. Выведя людей из тюрьмы, они негласно отсылали излишек на вольные работы, за отдельную мзду. Лыков дважды провел внезапную ревизию и оба раза обнаружил такие мошенничества. После этого выписки лишних рук прекратились.
Удалось несколько уменьшить и наказания. Местный палач Минаев получил от Ялозо приказ: драть, когда Лыков в отъезде. Купеческий сын, человек еще очень молодой, он пошел в палачи с испугу. Чтобы не он боялся каторги, а она его. Так же с испугу и порол – чересчур сильно. Надворный советник переговорил с ним и немного вразумил. Опять же, и совсем без наказаний нельзя… Каторга собрала всякое отрепье, которое иначе не укротишь. В итоге заключилось нечто вроде перемирия: бьют, но в меру. Арестанты вздохнули с облегчением.
Навел Лыков порядок и с уроками. Надзиратели брали на работу всех подряд. Кроме тех, кому трудиться не положено… По инструкции, тюремный доктор делит арестантов на три категории: полносильные, слабосильные и неспособные. На тяжелые работы полагается назначать только полносильных. Это никогда не выполняется. Хотя зависит лишь от каприза надзирателя… В бревнотаски или на строительство дорог – самые тяжелые работы – гоняют и слабосильных, и даже неспособных. Человек надрывается, окончательно слабеет и умирает. А кандальное отделение режется в карты, поскольку для них не хватает конвоя. Денежные арестанты тоже не ходят на работы, а нанимают вместо себя человека из вольных. Надворный советник с помощью добросовестного Фельдмана заставил надзирателей учитывать рекомендации докторов.
Продолжились контры Лыкова с Царем. В очередной его приход три «ивана» опять остались в шапках. Тогда сыщик сорвал с Козначеева картуз, смачно в него высморкался и нахлобучил каторжному на голову, по самые уши. Это был опасный момент. Царь взъярился и едва не набросился на Лыкова. Но – не решился. Сообразил, что второй раз его не помилуют, и струсил. Каторга все поняла, и обаяние «не боящегося смерти» арестанта сильно потускнело.
Алексей знал, что этого ему не простят. Царь обязательно попробует отомстить, но чужими руками. Сыщик взял меры предосторожности и не ошибся. При следующем обходе на него бросился с ножом бессрочный Засовкин. Лыков был наготове и отбил удар. Засовкина утащили в карцер. Ему следовал военный суд с неизбежным смертным приговором. Но Лыков сделал то, чего до него не позволял ни один администратор. В принципе его решение было незаконно. Начальник округа построил на плацу всю тюрьму: и кандальное отделение, и общее. В короткой речи он сказал: «Я знаю, кто направлял тот нож! И вы все знаете. Засовкин, конечно, будет наказан, поскольку он дурак и кукла в чужих руках. А главные злодеи – вон те трое, которые решили, что закон не про них. Про них! Я доберусь до этой швали, будьте уверены. И нечего их, ребята, бояться».
После этого провинившегося разложили на «кобыле» и дали… пятьдесят розог. Это был самый сильный момент в замысле Лыкова. Начальник округа может дать сто, а назначает лишь половину. За покушение на свою жизнь! После порки арестанта вместо карцера вернули в строй. Все – и каторга, и администрация – были ошарашены. Ялозо и Шелькинг умоляли Алексея пересмотреть свое решение. Ведь теперь каторжные совсем осмелеют. Если вместо виселицы им «березовую кашу» назначают, как в приходской школе… Да он сам первый падет жертвой разгула! Царь отныне легко сыщет легион желающих броситься на Лыкова.
Но Алексей знал, что делал. Каторга поняла его правильно. Надворный советник показал всем, что не боится. Пусть хоть через день прыгают… Разумеется, больше никто не собирался нападать на бесстрашного человека. Да еще справедливого. Лыков сделался неприкасаемым по молчаливому согласию тюрьмы. Царь, при всем ужасе, который он по-прежнему наводил на людей, не мог перечить ей. Опять же, стремление начальника облегчить жизнь невольникам тоже не осталось незамеченным. Как же убить такого?
Борьба с «иванами» состояла не только из побед. Лыкову так и не удалось заставить их ходить на работы. Оба окружных доктора подписались под их болезнями. Даже жестокосердый Сурминский! Военный врач тоже решил не искать себе лиха. Пришлось оставить Царя со свитой на нарах. Алексей понимал: как только они попросятся в лазарет, это будет означать подготовку к побегу. Эскулапы не посмеют им возразить.
Борьба с «иванами» состояла не только из побед. Лыкову так и не удалось заставить их ходить на работы. Оба окружных доктора подписались под их болезнями. Даже жестокосердый Сурминский! Военный врач тоже решил не искать себе лиха. Пришлось оставить Царя со свитой на нарах. Алексей понимал: как только они попросятся в лазарет, это будет означать подготовку к побегу. Эскулапы не посмеют им возразить.
Несколько раз Лыков уезжал из надоевшей канцелярии. Он обследовал округ. Собственно, дорога на всем Южном Сахалине только одна – на север. В первой своей части, до военного поста Найбучи, она более-менее разработана. Сравнения с трактом Александровск – Рыковское эта дорога не выдерживает, но в сухую погоду проехать можно. Она густо отмечена поселениями, которые стоят тут через каждые пять-семь верст. Путь тянется вверх по течению реки Сусуи. Доходит до ее верховьев, и здесь появляется вторая речка, Найба. Она течет уже в обратную сторону, и параллельно ей продолжается дорога. Длина первого отрезка – девяносто верст, и он самый обжитой в округе. Избы приличные и крыты тесом, не то что на севере, где сплошное корье. Нет ни одной брошенной избы. Поселенцы глядят веселее, и даже не все, кто имеет право, уезжают на материк. У Найбучи тракт выходит к Охотскому морю и пролегает вдоль унылого берега до Тихменевского поста. Длина этого отрезка – уже двести сорок верст. Населения тут почти нет, а то, что есть, – инородческое. Слева тянутся горы. Болота исчезают, места вроде бы неплохие, но безлюдье навевает тоску. В здешней тайге нет даже беглых…
Когда дорога доходит до залива Терпения, делается чуть веселее. Тут устье второй по значимости сахалинской реки – Пороная. Глубина ее в нижнем течении достигает пяти саженей. Верст на сто она могла бы быть судоходной, если бы не карчи. Это беда всех сахалинских рек. Засоренные упавшими деревьями, они не могут помочь людям перевозить тяжести. Все приходится таскать на себе или, в лучшем случае, на волах, по ужасным дорогам. Тем не менее Поронай кормит множество народу. Во время хода рыбы здесь все: и русские, и японцы, и гиляки с ороченами. Японцы даже привозят публичные дома! Их услугами пользуются, в том числе, солдаты с поселенцами. А потом мучительно болеют сифилисом…
На север от Тихменевска рубят просеку. Рабочие дошли до речки Хой. Навстречу им вдоль Пороная движутся каторжные Тымовского округа. Когда-нибудь они соединятся, и Корсаковск получит телеграфную связь с Александровском, но это будет уже после отъезда Алексея. При нем не успеют…
Лыков добрался до Хоя, ознакомился там с ходом работ. По пути он расспрашивал смотрителей поселений, нет ли в округе беглых, отмечены ли их связи с японцами. Ему разъясняли, что «зеленые ноги» уходят отсюда к Татарскому проливу. Поронай, как и Тымь, течет по долине между двумя горными хребтами. Здесь хорошая тайга, богатая ягодами, рыбой и зверьем; прокормиться можно. Вот только передвигаться трудно. Поэтому беглецы идут по речным берегам. У Пороная несколько правых притоков: Солдой, Хой, Онор, Таулан… На Оноре сейчас, кстати, строят дорогу, и оттуда массово бегут каторжники. По этим притокам люди добираются до Западного хребта, переваливают через него и оказываются на берегу Татарского пролива. Дальше как повезет. А на восток никто не бежит, потому – глупость.
Лыков терпеливо слушал эти банальности, надеясь узнать что-то новое. И узнал. Смотритель станции Селютору сообщил, что дней десять назад море выбросило на берег тело каторжного. Крупного сложения, весь седой. На голове кровавая повязка. Когда ее сняли, в черепе покойного обнаружилась пуля. Кость она до конца не пробила, но застряла крепко. Ранение тяжелое, а без медицинской помощи – смертельное. Как седоголовый беглец оказался в заливе Терпения, смотритель не знал. Он послал рапорт о находке. Или только написал, а отправить еще не успел…
Начальник округа распорядился выкопать тело и осмотрел его. Все приметы совпали. Лыков увидел в затылке Шурки Аспида свою пулю. Хороший получился выстрел… Негодяй или сдох от раны, или его выбросили за борт еще живого. Кому он нужен со свинцом в черепе!
Поездка в Тихменевск и обратно заняла три дня. И за это время Ялозо с Шелькингом перепороли полтораста ссыльнокаторжных… Об этом тотчас же по прибытии сообщил Алексею Голунов. Оказалось, что титулярный советник после отъезда Лыкова сам себя произвел в исполняющего его обязанности, хотя не имел на это права. И в новом качестве щедро выписывал провинившимся розги и даже плети по рангу начальника. Палач Минаев вспомнил поучение Алексея, поэтому в лазарет никто не попал. Но каторга притихла… Восемь человек с отчаяния сбежали. Ничего не продумали, не подготовили и оттого вскоре попались возле Лютоги. Сейчас сидят в карцере. Ялозо оформил на них бумаги и собирается отослать их Кононовичу. Горемыкам добавят срок, дадут плетей и переведут в рецидивисты. Но есть возможность заменить побег отлучкой. Поймали-то их на грани того и другого…
Лыков не понял, и тогда Голунов объяснил. Если каторжного изловили раньше трех дней после побега (поселенца – раньше семи), то это отлучка. Подобные дела решаются на местах, и много легче. Обычно дают сто розог и сажают на месяц в карцер. Но срок не прибавляют.
– Так и поступим, – решил надворный советник. – Нечего беспокоить его превосходительство. У него и без того забот хватает. Что хоть за галманы учесали?
– Замутил их Яшка Артюхов, хвосторез. Это, знаешь, дрянной народ.
Хвосторезами на каторге называют общественников – людей, сосланных по приговорам сельских сходов. Тех, что не вылезают из кабака, воруют у своих, а могут и деревню спалить. Мужики обычно долго терпят их безобразия. Но рано или поздно обществу это надоедает, и от дряни решают избавиться. Попав в каторгу и сойдясь с уголовными, общественники развращаются окончательно. Среди шпанки они самый негодный элемент.
– Так. Яшку драть как сидорову козу. Сто штук. Комлем! [50]А остальные?
– Еще двое промотчики. Заложили и пропили бродни и подбитые куртки. Как будут зимовать, пока не думали…
– Ага. Как там каторжные говорят? Заложишь бушлат, а сдерут шкуру? Вот так и поступим. Пятьдесят штук. Ну, пусть будет лозой [51]. Жалко дураков…
– Остальные – просто несчастные люди. Довели их…
– Однако я должен как-то отреагировать. Дать им по тридцать штук лозы и вернуть в общее отделение. Эй, Гезе! Позови ко мне Фельдмана!
Когда пришел коллежский регистратор, Лыков уже сочинил в голове приказ.
– Здравствуйте, Степан Алексеевич. Тут в мое отсутствие Ялозо совсем разошелся, половину города перепорол. Садитесь и пишите.
Фельдман сел, взял перо.
– «За нарушение Устава о ссыльных и Положения об управлении островом Сахалин, выразившееся в самовольном возложении моим помощником титулярным советником Ялозо на себя моих обязанностей, указанного Ялозо от должности отстранить до разрешения его участи в высшей администрации». Дата, подпись. Готово?
Лыков перечитал текст приказа и тут же подписал его.
– А теперь, Степан Алексеевич, вызовите сюда весь кадр окружного управления.
Фельдман сломя голову побежал созывать чиновников. Когда все собрались, Лыков огласил свое решение и обратился к Ялозо:
– Господин титулярный советник! Назначить себе заместителя могу только я сам. По какому праву вы присвоили не принадлежащие вам обязанности?
– Но ваше высокоблагородие! Вас не было три дня! Безотлагательные дела требовали немедленного решения… я счел своим долгом…
– Безотлагательные дела? Какие именно? Перечислите!
Фома Каликстович смешался и молчал.
– Ну? Эти дела не в том ли заключались, чтобы перепороть сто пятьдесят человек?
– Так ведь распустились! – чуть не рыдая, возопил обвиняемый. – Ваше высокоблагородие, нешто меня с должности? За что? За то, что каторжную сволочь в рукавицы взял?
– И так ловко взяли, что сразу восемь человек убежало! И три дня по городу стон стоял.
– А чего их жалеть-то? – вдруг ухмыльнулся Ялозо и посмотрел на Алексея с вызовом. – За такое, что я сотворил, не наказывают – за это награждают. У нас, на Сахалине. У вас там – не знаю, а у нас никому не спустят. Даже если и камер-юнкер!
Лыкову вдруг очень захотелось ударить этого человека. Он с трудом сдержался. Ответил с презрением в голосе:
– Восторг испытываете, когда беззащитного человека на «кобылу» кладете? Кровь разгоняет? Сами себе выше кажетесь?
И неожиданно для себя заорал дурным голосом:
– Пошел вон!!!
Титулярный советник съежился и опрометью бросился прочь из комнаты. А Лыков объявил, что временно исполнять обязанности своего помощника он назначает Фельдмана, и отпустил подчиненных.
– Восторг испытываете, когда беззащитного человека на «кобылу» кладете? Кровь разгоняет? Сами себе выше кажетесь?
И неожиданно для себя заорал дурным голосом:
– Пошел вон!!!
Титулярный советник съежился и опрометью бросился прочь из комнаты. А Лыков объявил, что временно исполнять обязанности своего помощника он назначает Фельдмана, и отпустил подчиненных.
Расправа с Фомой Каликстовичем поразила всех как гром среди ясного неба. Шелькинг, рослый и осанистый, даже сделался как будто ниже ростом. Черноволосый, с седой бородой, «майор» был по-своему эффектен. Как-никак служил столичным приставом! Теперь он ходил по квартире в подштанниках, с утра до вечера пьяный и бормотал себе под нос: «Подождем Ипполита Иваныча… подождем… все наладится…» Акула-Кулак и тот притих и перестал мордовать арестантов.
Лыков же, отстранив Ялозо, и не подумал сообщать об этом «высшей администрации». Выгнал, и все! Кононович далеко. Когда узнает да попросит разъяснений, тогда и поговорим… С точки зрения служебных отношений поступок надворного советника был чистейшей воды самодурством. Но самодурство настолько свойственно сахалинским чиновникам, что решения Лыкова никого не удивили…
Алексей в душе немного опасался, что его действия и в самом деле разболтают каторгу. Народ там всякий. Дашь палец, а откусят руку. Поэтому он собрал на плацу обе тюрьмы и произнес речь:
– Ребята! Я дал вам некоторые облегчения, понимая, что жизнь ваша тяжелая. Но заигрывать не стану. Я за справедливость. Лишнего не наложу, но за дело покараю не хуже иных. А вы будете последние дураки, ежели начнете сейчас грубить или от работ отлынивать. Потому как другому начальнику, который придет на мое место, знаете, что скажут? Был до вас, мол, такой Лыков. Хотел по справедливости, а вышел срам. Нельзя с ними по справедливости, а можно только палкой. Вы этого, что ли, хотите?
«Ребята» стояли, почесываясь и тихонько матерясь. Лыков понимал, что достучаться до них трудно. Невозможно! Свихнувшийся на картах не прекратит играть. Вор останется вором. А горстка несчастных людей, попавших в преступники случайно, не переломит господства «иванов». Но в словах сыщика был расчет. Каторга помешана на справедливости. И отсылка к этому волшебному слову должна задеть людей.
В итоге вышло середина на половину. Тюрьма, конечно, продолжила пьянствовать и воровать. «Иваны» все так же владели ею. В Корсаковке пропал ефрейтор военной команды, и его не сумели найти. Может, сам сбежал, но скорее зарезали и закопали. В торговых банях Вартанова по-прежнему занимались проституцией, а в чайной Рогова играли в карты. Но стычки между надзирателями и каторжанами стали реже. И заметно. Люди начали ходить на работы как-то спокойнее, без ловкачества и истерик. И совершенно прекратились побеги. Лето, а они не бегут… «Бывалые сахалинцы» только пожимали плечами. Палач ходил понурый: маховые деньги [52]закончились, некого сечь!
Все упорядочилось и вокруг Лыкова. Ванька Пан пытался было посоперничать с Голуновым за первенство возле начальника. Но быстро отступил. Калина Аггеевич умел одной фразой вразумить человека… По молчаливому согласию прислуги он получил титул коменданта Главной квартиры. В этом качестве Голунов стоял над всеми, но вмешивался лишь при необходимости. Исключительность положения каторжного проявлялась в том, что он садился вместе с Лыковым за стол. Иногда по поручению начальника округа он объяснялся с тюрьмой. В поездках Голунов сопровождал Лыкова в качестве телохранителя, для чего ему выдали револьвер.
Збайков остался личным камердинером, а постепенно начал управлять и лыковскими финансами. Алексей отдавал ему свое жалование, и тот вел хозяйство. Закупки провизии, расчеты с прислугой, представительские траты – все теперь шло через Ивана.
Третьим человеком в иерархии как-то сам собой сделался Фридрих Гезе. Молодой человек умел ладить со всеми. Ему прощали даже бесконечные гешефты. Строгий Голунов хоть и бранил Федьку, но всегда за него заступался. Обходительный и неглупый, лакей был вхож повсюду. Он сумел стать нужным, в том числе, Шелькингу и Ялозо, тонко доводя их интересы до Лыкова. Сердиться на обаятельного мошенника никому не хотелось… Один только Фельдман не доверял проныре и жаловался на него начальнику.
Однажды на прием к Лыкову явилась единственная в Корсаковске порядочная незамужняя женщина. Надворный советник уже слышал о ней. Клавдия Провна Инцова служила акушеркой в околотке и одновременно провизором в городской аптеке. Неудачно выйдя замуж где-то в центральных губерниях, молодая женщина вскоре ушла от супруга. Очевидно, случился психический надлом. Инцова решила поставить крест на своей жизни и надрывно помереть среди «несчастненьких», посвятив себя смягчению их участи. Клавдия Провна бросила все и переехала на Сахалин. Она действительно не жалела себя. В любую погоду, в любое время суток акушерка ходила по корсаковским селениям, оказывая женщинам требуемую помощь. Оставшиеся часы проводила в аптеке: сама ставила диагноз, сама готовила лекарства, отвешивала, заворачивала, объясняла, как принимать. На отдых и сон времени почти не оставалось. Видимо, Инцова поступала так сознательно: хотела сгореть, без остатка отдав себя каторжному люду… И «несчастненькие» души в ней не чаяли, особенно женщины. Множеству поселок она помогла вылечиться, родить и выходить дитя. Тюремная администрация считала акушерку малахольной. И на все ее хлопоты о каторжных привычно отвечала отказом. И вот, наверно, женщина решила попытать счастья у нового начальника округа.
Лыков знал такой тип жалельщиков и относился к ним без симпатии. Человек сам обязан о себе позаботиться – и о теле, и о душе. А тут русские люди лихо и бездумно профурсили жизнь по кабакам. И угодили на Мертвый остров. Кто вместо них должен об этом печься? Какие такие «несчастненькие»? Поскобли любого из них, и столько грязи найдешь, что брезгливо выкинешь и побежишь мыть руки. И сами «жертвы обстоятельств» ничего для изменения себя не делают. На собственную душу наплевали! Но охотно принимают сочувствие со стороны, упиваясь своею бедою… Думая так, Лыков приготовился к нудной слезоточивой беседе. Помочь, конечно, надо. И каторжных жалко не только ей, но и ему. Какие ни есть, а человеки… Но помогать будем с умом.
Вошла женщина лет тридцати, бесцветная и какая-то поникшая, запустившая себя. Или усталая? Алексей принял ее стоя, усадил в кресло и велел подать чаю. Просительница некоторое время молча разглядывала сыщика, потом начала говорить. Она рассказала, что в аптеке кончаются важные лекарства. А особенно нужен, поскольку его постоянно спрашивают, хлоралгидрат. Алексей перебил фельдшерицу:
– Простите, а что им лечат?
Клавдия Провна чуть улыбнулась и сделалась больше похожа на женщину.
– Я вижу, ваше вы…
– Прошу называть меня Алексей Николаевич, – вторично перебил ее сыщик.
– Охотно. Я вижу, Алексей Николаевич, что у вас здоровая психика. Раз вы не знаете, что такое хлоралгидрат. Это успокоительное. Среди здешних обитателей много людей с больными нервами. Жизнь их тяжела. Поэтому успокоительного требуется много, иначе им станет водка. А лекарство кончается. Желудочных капель и вовсе не осталось!
– Когда намечен следующий завоз лекарств в городскую аптеку?
– В конце сентября. А сейчас, напомню, конец июня.
– Ясно. Клавдия Провна, напишите список всей потребности в медикаментах. Всей! И принесите мне завтра утром. Успеете?
– Да, конечно. Но что дальше?
– Я посылаю доктора Сурминского в Рыковское – перенять их опыт тюремной гигиены. Он отплывает как раз завтра, на пароходе «Феллокс». Вы присоединитесь к нему, сами все закупите в Александровске и сами привезете.
Лицо акушерки оживилось на секунду, но тут же опять потухло.
– Это ведь не меньше пяти дней! Я не могу отлучиться так надолго. Сейчас в Корсаковске и окрестностях одиннадцать рожениц. Мало ли что…
А еще у тебя нет подходящего платья, чтобы появиться в сахалинской столице, подумал про себя Лыков. Сидевшая перед ним акушерка была одета чисто, но очень бедно. Не совсем же она убила в себе женщину…
– Хорошо. Принесите лишь список. Сурминский все купит и передаст на «Феллокс». Через те же пять дней медикаменты будут здесь.
– Благодарю вас! – обрадовалась Клавдия Провна, и снова лицо ее сделалось живым и даже привлекательным. – Вот только… на какую сумму я должна ориентироваться при составлении заявки? Дело в том, что ассигнования на второе полугодие крайне незначительны…
– Почему? – нахмурился Лыков.
– Я не знаю, – растерялась Инцова. – Так всегда было!
– А на первое полугодие они больше?
– Чуть-чуть.
– А сколько всего полагается в год на нужды аптеки? Я пока не успел разобраться во всех отраслях окружного хозяйства. Прошу меня извинить и просветить.
– Сто пятьдесят рублей положено на первое полугодие, и сто двадцать пять рублей восемьдесят копеек – на второе. А тут этот досадный разрыв, когда лекарства заканчиваются весной, а новый завоз будет только осенью. Из года в год так происходит, но начальство…
– Что начальство? Вы обращались с этим вопросом к Ипполиту Ивановичу?
– Много раз! – Клавдия Провна раскраснелась, и ее нездоровая изможденность стала заметнее. – Каждый год! Но господину Белому это неинтересно. А ведь он закончил университет! Казалось бы, образованный человек… должен быть сердобольнее…
– Образование – еще не патент на порядочность, – возразил Лыков, и акушерка тут же приободрилась.
– Алексей Николаевич! Я повсюду слышу об вас хорошие отзывы. Причем и от каторжных, которые презирают любое начальство. Вы стремитесь избегать лишней жестокости, и люди это замечают. Нашим с вами подопечным и без того тяжело…
– Клавдия Провна, и я об вас наслышан и давно хотел познакомиться. Но вы должны меня понять. Я – чиновник тюремного ведомства. Какой бы ни был у меня характер, доброе сердце или не очень, карательные меры неизбежны. И где тут лишняя жестокость, а где – неизбежная и необходимая, вопрос весьма сложный. Поэтому я не обещаю вам полного содействия. Вы можете позволить себе быть абсолютно доброй. А репрессивная государственная машина – нет. И хотя в ней много несправедливостей, она нужна, покуда есть преступники.
Акушерка слушала надворного советника внимательно, словно повторяла про себя каждое его слово. А когда поняла общий смысл, насупилась.
– Это не значит, Клавдия Провна, что вы не должны сюда приходить в надежде на помощь, – продолжил Лыков. – То, что смогу, я всегда для вас сделаю.
– Не для меня! – вскричала акушерка. – А для несчастных людей!
– Виноват, для наших с вами несчастных подопечных. Но сделаю ровно то, с чем сам буду согласен. Этот момент прошу иметь в виду. Мы с вами по-разному смотрим. На мне ответственность перед Богом и начальством, на вас – только перед Богом. Поверьте, она много легче. Теперь что касается хлоралгидрата. В Петербурге перед отъездом мне вручили некоторую сумму на благотворительность…
Глаза Клавдии Провны алчно загорелись.
– Могу я поинтересоваться…
– Эти люди просили не называть их имен. А сумма – девятьсот пятьдесят рублей.
Никаких благотворителей, конечно, не было; Лыков намеревался потратить на нужды аптеки собственные деньги. Но предпочитал не сообщать об этом малахольным акушеркам…
Инцова опять покраснела – от экзальтированного возбуждения. Вообще, перемена лица происходила с ней часто и быстро, делая из женщины то почти милашку, то некрасивую болезненную особу. Лыков смотрел и поражался. В этих переходах было что-то не совсем нормальное. Но искреннее, не напускное. Сыщик решил про себя сохранять с любительницей самопожертвования приличную дистанцию.
– Простите, Алексей Николаевич, – вкрадчиво, как биржевой махер, начала выспрашивать акушерка. – На какую сумму я могу рассчитывать из той, что вы назвали?
Лыков с удивлением увидел, что Клавдия Провна вся вытянулась и как-то льнет к нему. Не покидая при этом кресла. Ради хлоралгидрата она была готова подхалимничать перед начальством и даже неумело строить ему глазки! Поразительная женщина…
– Мне, признаться, некогда заниматься благотворительностью. Округ большой, а я только начинаю разбираться в делах. Вы же лучше других знаете, у кого какая нужда. Давайте решим так. Завтра я получаю от вас список лекарств…
– Там будет рублей на триста! – радостно вставила Инцова и тут же испугалась. – Можно?
– Конечно.
Акушерка молча вцепилась в ручки кресла так, что побелели пальцы. Прямо институтка какая-то, подумал Лыков с раздражением.
– Далее вы получаете груз с «Феллокса» – я дам вам рабочих. Потом мы с вами вместе смотрим, сколько осталось денег. И вы исходите из этой суммы. Выбираете самых нуждающихся и сообщаете мне. Я – прошу не обижаться – проверю. И вручу вам средства.
– Конечно, конечно! – с готовностью закивала акушерка. – Ведь именно с вас потом спросят благотворители! Ах, Алексей Николаевич! Как это славно! Какой чудный день… давно в моей жизни не было такого дня…
Инцова вскочила. Казалось, она была готова расцеловать надворного советника.
– Вы… замечательный человек! И совсем не бюрократ, а живой. Несчастные каторжные будут за вас Бога молить, уж поверьте! Я скажу, кто им помог… Зачтется, все зачтется! На небесах ведут ведомость каждому нашему поступку…
Лыков смутился. Экзальтированность акушерки уже тяготила его.
– К которому часу я должна принести заявку на лекарства?
– К десяти утра.
– Бегу, уже бегу! – радостно воскликнула Инцова и стала шептать что-то про себя. Видимо, делила в уме озвученную сумму. Потом неумело присела в диком книксене и выскочила из кабинета.
«Здравствуй, моя малюська! А также птичка, рыбка, лисичка и зайчик. Сейчас я расскажу тебе, как поживает твой дражайший супруг.
Мы тут в Корсаковске как на отдельном острове. Где-то далеко есть начальник, целый генерал, а у нас свой маленький мирок. И в нем я маленький король. Примерно раз в полмесяца высылаю в Александровск свои рапорты, отчеты и прочую нудную переписку. Если оказии нет, то и не отчитываюсь. И тогда никто в целом свете не знает, что тут у нас происходит. Конец девятнадцатого века, а словно бы в средневековье. Все зависит от пароходов. А они зависят от погоды. У генерала собственного судна нет, не считая ночного. А пешком до меня добраться, говорят, нельзя. Все собираюсь проверить. У твоего мужа, в отличие от его превосходительства, имеется под рукой военная паровая шхуна. Она стоит не под окнами, а в заливе Терпения, и при необходимости я могу ее вызвать. Но без особой нужды не плаваю.
Так же и с сушей. С некоторого времени я стараюсь не отлучаться надолго из города. Уехал раз на три дня, и мои скотоподобные подчиненные выпороли сто пятьдесят человек. Дорвались. Одного я за это выгнал. Сейчас он шляется в отчаянии в поисках занятия и не находит его. Пусть отдохнет от палаческого зуда. Еще мы прихватили его лакея, который торговал водкой (на Сахалине это запрещено), а выручку отдавал хозяину. Теперь Я-о совсем сломлен. Пусть остынет. Я уеду к тебе, и все начнется снова, это понятно. Но люди хоть немного отдохнут от этой дряни. Генерал К. до сих пор не знает, что я отставил ближайшего помощника. Это одно из достоинств нашей изоляции. Если я чего-то не хочу, то и не делаю. Когда в столице острова спохватятся и пришлют депешу, я отвечу отпиской. Так месяц-другой и пройдет… Для бюрократа просто рай. Страшно подумать, как пользуются этим сахалинские администраторы. Я пока стараюсь не делать лишнего зла. Но каторжные к этому не привыкли и все ждут от меня подвоха.
Так хочется уехать! Вернуться к тебе, к детям, к обычной жизни. А иногда думаю: я уплыву, а они останутся. По гроб останутся на этом острове. Помочь людям по-настоящему не в моей власти, хоть я и здешний король. Могу лишь приструнить немного любителей розги. Смотритель тюрьмы Ш. после подобного выговора ударился в запой. По утрам спасается настоем красновки. Это такая местная ягода. Ее, кажется, нигде нет, кроме Сахалина. Красновка удивительно помогает от похмелья. Второе название ягоды – клоповка. Это потому, что когда Ш. после опохмела идет в уборную, то там начинает пахнуть клопами. (Извини за эти раблезианские подробности!)
Вокруг несвободная жизнь. Несвободны все, даже мы, чиновники и караул. Это такая общая для всех каторга. Криминалисты [53]по преимуществу слабый народ, чуть что склонный к истерике. Самые громкие злодеи представляют тут жалкое зрелище. Исключение – «иваны». Не всякий кровавый убийца делается «иваном». Здесь нужны особые качества, одно поганее другого. Этих отборных в каждой тюрьме лишь четверо или пятеро. Рядовые арестанты, если бы захотели, скрутили бы их всех в бараний рог. Но этого никогда не происходит. Каждый сам за себя. А на слабого бросятся гурьбой, хотя такие же, как и он… Изредка попадается сильный человек, и он выделяется из шпанки, как великан из лилипутов.
Вот таков Г., мой товарищ по турецкой кампании. Учитель разведочного дела. Все отделение в струне держал! А уж как османам от него доставалось. Калина Аггеевич несет наказание (прислан он случайно, за контрабанду) без жалоб. Я просил за него у генерала, но тот отмахнулся. Придется обратиться на Высочайшее имя. Ведь Г. спас мне жизнь! Это было на войне. Нам приказали осветить поисками местность. Мы шли с Калиной вдвоем и вдруг наткнулись на парный пикет. Попались два башибузука. Один сразу выстрелил из пистолета. Чего только не случается в бою! Представляешь, пуля стукнула меня в темя, совсем чуть-чуть. Но я упал и потерял сознание. Будто камень в голову прилетел! Очнулся через несколько секунд, ничего не соображаю… Тут слышу рядом звон стали. Пытаюсь встать, меня мотает, и круги перед глазами. Кое-как поднялся, вижу: Калина один бьется с двумя. В правой руке у него кинжал, а в левой нагайка. Товарищ мой – из пластунов, и нагайка у них опасное оружие. Пока я приходил в себя, Калина башибузуков уже одолел. Одного заколол, а второму нагайкой выбил глаз и в плен захватил. Если бы не он, мне, бесчувственному, голову бы отрезали… Потом, через две недели, когда дрались с турецкой разведкой, вышел другой случай. Показалось мне, что один противник целит прямо в Калину, и я его оттолкнул. Тут выстрел, и свинец пролетел между нами. То ли спас я товарища, то ли нет – в бою не поймешь. Скорей всего турок и без меня бы не попал. Но Калина всем объявил, что Лешка Лыков уберег его от смерти. Видно, хотел поощрить, чтобы не чувствовал я себя в долгу. Но я-то знаю, что это не так!
Об округе. Кого только тут нет. Например, имеются два брата, персидские принцы. Есть парочка знаменитостей из судебной хроники. Самое же тягостное впечатление производят бывшие благородные. Настоящих каторжных работ для них не бывает. Грамотные в нехватке, и всех их разбирают по канцеляриям. Лес валят простые люди, а интеллигенты пишут об этом отчеты. Их каторга – это постоянный страх унижения и телесного наказания. Годами! Любое ничтожество в фуражке с кокардой может их выпороть… И от этого страха благородные спиваются быстрее обычных.
Я убеждаюсь тут, что люди в массе своей слабы и в несчастье неприглядны. Цинизм невозможный. Помощь ближнему исключена. За двугривенный многие, большинство готовы на все. Нет ничего святого, милого сердцу, все подобное вызывает лишь злую насмешку. Мертвый остров, на нем умерли все нормальные человеческие чувства. Очень трудно бывает оставить в себе крупицы уважения к человеческой породе, когда поживешь в каторге. Сплошная грязь. Общее желание у всех – напиться. У многих еще – играть в карты до безумия. Если кто покатился вниз, не только не поддержат, но и воспользуются. А все равно их жалко, даже таких. И им Бог дал душу, и они страдают. Бесправные. Где та черта, где граница между необходимой строгостью и излишней жесткостью? Не знаю. Это главная моя здесь трудность.
Иногда только, когда каторге особенно плохо, она способна огрызнуться. Обычно она мстит за жестокость. Но как же надо ее достать. Есть невидимая спайка, секретный от всех вольных людей закон. Это наивысшая тайна каторги, ее не скажут никому, хотя знает любой самый жалкий арестант. По этому закону каторга может приказать своему члену отдать за нее жизнь. И он обязан согласиться. Говорят: «Каторга велела, он и убил; а куда денешься?»
Но за меня, дорогая, не бойся. Твой муж слывет справедливым. Не добрым, а именно справедливым. Мне тут никогда ничего не угрожало. Недавно один земляк, узнав, что я приехал из Петербурга, наловил корзину корюшки. И подарил мне. Представь! Нищий голодный человек – и от чистого сердца. Конечно, я не взял задарма, а купил. Пришлось уговаривать, чтобы не обиделся.
Что тебе еще рассказать? Вот, если хочешь, очерк здешнего общества. Оно невелико. Самая образованная его часть – это доктора. Там есть своя гнильца, в письме не стану излагать, но в целом эскулапы – сострадательный народ. Для шпанки они единственная защита. Их у нас трое: два моих и один в военной команде. Держатся вместе и коллегов во всем поддерживают. Их жены тоже заедино. Дружатся домами, читают толстые журналы, ездят в горы на пикники. Поощряется любая умственная деятельность. Меня докторишки встретили настороженно, и даже возник между нами конфликт. Они покрывают трех «иванов», из страха. И не дают мне загнать их в бутылку. Я отнесся к этому пусть не сразу, но с пониманием. Не перенес неудовольствие на них. Опять, уменьшение наказаний, уроков тяжелых работ, улучшение качества пищи арестантов – все это я ввел при поддержке медицинской части. И сейчас мы живем дружно.
Вообще, моя радость, доктора на каторге бывают самые настоящие святые. Мои не такие, это обычные люди, как все мы, с недостатками. Один, С-й, даже злой. Но добра и пользы много и от них. Есть поговорка: доктор – первый противник смотрителя. Не случайно Я-о и Ш. их ненавидят, особенно второго, П. Мешает пороть! Болезни у каторжных находит, стервец! На итог, медицина в Корсаковском округе стоит на должной высоте. А люди действительно болеют и умирают. В лазарете особенно много кавказцев и туркестанцев, все – с бугорчаткой легких. Лежит человек, на которого напал медведь. У него поранена голова, сломаны ребра и чуть не откушена рука. Медведь его, бессознательного, закидал валежником и ушел. (Мишка любит слегка протухшее мясо.) А мужик очнулся, пополз и дополз до деревни. Медведей тут множество. Еще будто бы есть тигры. Правда, я не встречал никого, кто бы лицезрел это чудище живьем. Все ссылаются то на Ваську, то на Степку, якобы самолично наблюдавших тигра. И все «видели следы». Кажется, это все-таки миф.
К медицинской части нужно отнести и акушерку. Она разводка, женщина истеричная. Ходит по городу распустехой, совсем за собой не следит. Положила себе задачей умереть здесь за «несчастненьких». И честно себя не щадит. Доктора говорят, у нее чахотка. При этом госпожа И-ва действительно делает много добра. Поселенцы ее боготворят. Я, конечно, хотел бы, чтобы она занималась этим спокойно, без надрывов и экзальтаций. Но вспоминаю часто слова Павла Афанасьевича. Он однажды сказал: пойми, люди вокруг не такие, какими ты хотел бы их видеть. А такие, какие есть. И это их право. Мысль вроде бы почти банальная, но ее все время забывают. И госпожа И-ва какая есть, и имеет на это право. Буду помогать ей такой.
Я тут реже стал вспоминать Павла Афанасьевича. Некогда. За этим и ехал сюда. Добился чего хотел: новые беды вытесняют из головы старые. Все равно Павел Афанасьевич никуда не ушел, он всегда и со мной, и с тобой. Смотрит с небес, не теряет из виду. И это не зависит от того, насколько часто мы ставим ему свечки в храме.
Не затравили ли наши пузыри Кусако-Царапкина? Смотри, ты за это отвечаешь.
Завершая про медицинскую часть, сообщаю, что жена доктора П. (второго, доброго) начала было строить мне глазки. Ей около тридцати, стройная шатенка. Зовут докторшу Каролина Львовна. Я прозвал ее Львовица: навроде как и по отчеству, и в то же время с лестным намеком, что она светская львица. Барыне это очень понравилось и вошло в обиход. Поскольку ты далеко, а она здесь, рядом, я два дня серьезно обдумывал этот вопрос. И увы! должен был ей отказать. Наши отношения, так и не развернувшись, перешли в стадий упадка. В здешней маленькой деревне никакие тайные связи невозможны. Пришлось бы ездить во Владивосток, в меблирашки, да к тому же для конспирации на разных пароходах. А тут просто нет столько пароходов. Опять же, я опасаюсь ее мужа-итальянца. Говорят, они такие вспыльчивые, а этот еще всегда ходит со скальпелем. Мало ли что?
О военных. Ротный командир и поручик первой полуроты семейные. Книг там не читают, но хоть пьют по маленькой, не теряя облик. От чиновников держатся в стороне и довольно надменно. Но мой георгиевский крест и давняя любовь к армии подсобили: господа офицеры меня приняли. А может, просто узнали про нашу дружбу с их новым батальонным командиром и решили подлизаться. Словом, я иногда захожу к ним вечером. У капитана даже есть аристон, и он играет на нем «Среди долины ровныя». Завтра отправляюсь с ним и поручиком охотиться на кабаргу.
Еще я полюбил смотреть, как у тюрьмы меняется караул. Тут целый спектакль. К часовому у главных ворот подходят трое: старый разводящий, новый и сменный часовой. Два стрелка встают напротив, и между ними завязывается следующий разговор.
Старый часовой:
– Чего пришел?
Новый:
– Вас с часов сменить! (Обязательно на «вы»!)
Старый:
– Вот тебе честь и место: не спать, не дремать, фицерам честь давать; вот тебе две стены, ворота и будка: смотреть за порядком.
И уступает пост. Говорят, что когда караул меняется внутри, то перечисляют все подряд: лампу, замки с решетками… Кто придумал такой ритуал, не знаю – в уставе он не прописан. Видимо, сами солдаты. Еще линейцы всегда отдают мне честь. По закону не полагается: я не офицер, а чиновник тюремного ведомства. Ш. или Я-о никто и не думает козырять. Вероятно, это тоже делается в уважение к моему Георгию.
Кто у нас остался из высшего света? Чиновники с женами. По их малочисленности к свету относятся также и канцелярские служители, не имеющие чина. Всего набирается до двух десятков человек. Вот это и есть общество. Чиновники почти поголовно женаты. В холостяках лишь секретарь полицейского управления Ф-н да И-в, смотритель Пороантомари (ближайшего к Корсаковску селения). Люди все самые обыкновенные, каких много и в центральных губерниях. Только живут они словно помещики при крепостном праве. И не видят в том ничего незаконного. У того же И-ва прислуживает бывший архиерейский лакей, парий с манией величия. Он ходит по городу в черном сюртуке и белых подштанниках. И это никого не фраппирует. Такой вот, представь себе, свет. Даже храм, что стоит на площади: он выстроен на средства военных моряков и гарнизона. А чиновники не внесли ни копейки!
Ощущение своей избранности объединяет этих людей. Они ходят друг к другу в гости, как и доктора, но напиваются там бельвейна (здешнее прозвище водки). Есть и любовные драмы. Недавно бухгалтер полицейского управления увел жену у окружного землемера. А тот за это набил морду и ему, и ей. До генерала скандал доводить не стали. Я прочел нотации обоим мужчинам и отослал землемера в Тарайку, где строят дорогу. Он вернулся оттуда с молодой поселкой, и все успокоились.
Близко к чиновникам стоят три городских дельца. Самая крупная фигура – некто П-й, который заведует лавкой колонизационного фонда. Тащит в две руки! Когда-нибудь это кончится плохо. Но меня к тому времени на Сахалине уже не будет. Может коснуться генерала, ну да это его крест. Двое других представляют в Южном Сахалине германские торговые компании. Один скупает арестантские вещи, меняет их на японскую водку саки, продает ее в дальние селения и тем поправляет обороты. Второй просто мелкий купчик.
Кто у нас остался из высшего света? Чиновники с женами. По их малочисленности к свету относятся также и канцелярские служители, не имеющие чина. Всего набирается до двух десятков человек. Вот это и есть общество. Чиновники почти поголовно женаты. В холостяках лишь секретарь полицейского управления Ф-н да И-в, смотритель Пороантомари (ближайшего к Корсаковску селения). Люди все самые обыкновенные, каких много и в центральных губерниях. Только живут они словно помещики при крепостном праве. И не видят в том ничего незаконного. У того же И-ва прислуживает бывший архиерейский лакей, парий с манией величия. Он ходит по городу в черном сюртуке и белых подштанниках. И это никого не фраппирует. Такой вот, представь себе, свет. Даже храм, что стоит на площади: он выстроен на средства военных моряков и гарнизона. А чиновники не внесли ни копейки!
Ощущение своей избранности объединяет этих людей. Они ходят друг к другу в гости, как и доктора, но напиваются там бельвейна (здешнее прозвище водки). Есть и любовные драмы. Недавно бухгалтер полицейского управления увел жену у окружного землемера. А тот за это набил морду и ему, и ей. До генерала скандал доводить не стали. Я прочел нотации обоим мужчинам и отослал землемера в Тарайку, где строят дорогу. Он вернулся оттуда с молодой поселкой, и все успокоились.
Близко к чиновникам стоят три городских дельца. Самая крупная фигура – некто П-й, который заведует лавкой колонизационного фонда. Тащит в две руки! Когда-нибудь это кончится плохо. Но меня к тому времени на Сахалине уже не будет. Может коснуться генерала, ну да это его крест. Двое других представляют в Южном Сахалине германские торговые компании. Один скупает арестантские вещи, меняет их на японскую водку саки, продает ее в дальние селения и тем поправляет обороты. Второй просто мелкий купчик.
О ком забыл? О проститутках. На весь город Корсаковск только десять женщин свободного состояния (не считая акушерки И-вой). Все десять торгуют телом. Еще около сотни каторжных баб и поселок составляют им конкуренцию. Наш округ в принципе обходят женским полом. Почему-то так повелось издавна. На всем Сахалине этот товар в недодаче, но у нас особенно беда. А если кого и пришлют, их разбирают надзиратели. До поселенцев вообще ничего не доходит. Собираюсь устроить по этому поводу бузу. Генерал знает, но ничего не делает.
Теперь, кажется, я все тебе рассказал. Завтра придет корабль, и я отдам туда эту закрытку. Десятый час, скоро стемнеет. Нам с Калиной пора на прогулку. Мы каждый вечер спускаемся с горы вниз, окунуть сапоги в пролив Лаперуза. Перед воротами тюрьмы в это время толпятся вернувшиеся с работ каторжные, их долго обыскивают. Затем мы слышим снизу, как они молятся перед вечерней поверкой. Сами же стоим возле скелета кита, выброшенного морем, тихо беседуем. Сахалин с юга огибает ветвь теплого течения Куро-Сиво, и у воды не очень холодно. Когда же нас продерет «цыганский пот» [54], мы подымаемся обратно в гору. С Калиной Аггеевичем всегда интересно общаться. Достойный человек. Он ходит теперь со мной повсюду, особенно по ночам. Я смеюсь, что он блюдет, как бы твой супруг не пошел налево. Но Г. упрямый и не отстает. Хотел бы я когда-нибудь вас друг с другом познакомить.
Скоро должен приехать барон Витька, и станет веселее. Он уже проинспектировал три роты из четырех, осталась только моя, корсаковская.
Как ведут себя два господина без определенных занятий? Поцелуй их от меня крепко-крепко. Я вернусь в октябре, во второй половине. Как там животик? Не готовит ли кто из него досрочный побег? Надеюсь, все произойдет вовремя, когда мы уже снова будем вместе.
Король Южного Сахалина и кавалер
Лыков Первый».
«Ваше Императорское Величество!
Прошу простить меня за дерзость, с которой я обременяю Ваше Августейшее внимание. Но милость Российского Самодержца – единственная надежда.
В Корсаковской каторжной тюрьме, что на острове Сахалин, отбывает наказание Калина Голунов. Это бывший старший унтер-офицер 161-го Александропольского пехотного полка. Будучи начальником отделения пешей разведки, он в войне с турками заслужил три отличия: два Знака Военного ордена и штыковую рану. Я был тогда под его началом вольноопределяющимся. Голунов – из лучших образцов русского солдата. Но, выйдя в отставку, он совершил тяжелую ошибку: спутался с контрабандистами. Ошибка усугубилась несчастным случаем, когда погиб солдат пограничной стражи. Лично на Голунове русской крови нет, но все участники дела были осуждены судом в каторгу по первому разряду. А мой бывший командир потом еще с отчаяния сбежал и стал рецидивистом.
Ваше Величество! Заслуженный воин, кровью доказавший преданность Престолу и России, уже понес тяжкое наказание. Более пяти лет он провел в кандалах. Голунов не является закоренелым преступником, попал на Сахалин по трагическому стечению обстоятельств и раскаивается в совершенной им осечке. Наши законы не признают ни прежних заслуг, ни раскаяния. Но есть Царская милость. Припадаю к стопам Вашего Императорского Величества с просьбой проявить ее к несчастному Калине Голунову.
Вашего Величества верноподданный надворный советник Алексей Лыков.
Корсаковский пост, Сахалин, 27 июня 1889 года».
Примечания
44 П.И. Супруненко в описываемое время заведовал всей медицинской частью острова Сахалин.
45 Шепнуть коньками – убежать (жарг.).
46 Сизам – японец (айнск.).
47 Бери-бери – болезнь от нехватки витамина В 1, возникающая в том числе у тех, кто питается преимущественно очищенным (белым) рисом.
48 Чистяки – элитная категория уголовных, занимающаяся «интеллигентными» преступлениями (биржевые мошенники, фальшивомонетчики, брачные аферисты и т. п.).
49 Примерно 102 грамма.
50 Комель – толстый конец розги, удары им больнее.
51 Лоза – тонкий конец розги.
52 Маховые деньги – сбор палачу, чтобы не сильно бил (собирался с сокамерников наказуемого).
53 Здесь: уголовные.
