Северный ветер, пронизывающий, словно шилом, не утихал уже третьи сутки. Он гулял по причальной стенке, поднимая в воздух мелкую, противную брызгу и пыль, что неизбежно скапливалась в углах мощеного бетона, швырял её в лица немногочисленным прохожим и, казалось, специально выискивал малейшие щели в одежде, чтобы холодным пальцем коснуться живой кожи. Серое свинцовое небо нависало над акваторией базы так низко, что верхушки мачт, окутанные легкой дымкой, казалось, царапали его, оставляя на брюхе тяжелых туч грязные разводы. Именно в такую погоду здесь, на краю земли, или по крайней мере на краю огромной военной гавани, люди особенно остро чувствуют свою принадлежность к стихии, неподвластной простым человеческим желаниям.
Я поправил микрофон на стойке, проверяя, не сбилась ли ветрозащита — кусочек поролона выглядел жалким под натиском балтики, но держался стойко. Рядом, прикрывая объектив камеры рукавом бушмата, ежился оператор Сашка. Мы были здесь уже битый час, пытаясь выловить те самые «золотые кадры», которые так любит руководство, но погода и настроение не способствовали легкости процесса.
Передо мной, выпрямившись, словно аршин проглотил, стоял старший лейтенант Максим. Он был одет в парадную тужурку, безупречно подогнанную по фигуре, сияающую новизной и погонами, на которых поблескивала очередная звездочка. Его лицо, обветренное до здорового медного оттенка, было каменным, взгляд — твердым и целеустремленным, устремленным куда-то за мою спину, в горизонт, где, вероятно, разворачивались невидимые мне стратегические баталии. Он выглядел так, словно только что сошел с плаката «У нас служить почетно» или с обложки глянцевого журнала, посвященного военно-морскому флоту.
Максим говорил. Говорил он красиво, сыпля правильными, выверенными годами фразами, где каждое слово стояло на своем месте, как матрос в строю.
— Служба на корвете, — вещал он своим бархатным баритоном, слегка перекрикивая свист ветра в металлических надстройках, — это не просто исполнение обязанностей, это образ жизни. Наши боевые части, или, как мы привыкли говорить, «БэЧе», представляют собой единый, слаженный механизм. Каждый винтик, каждый рычаг находит отклик в сердце офицера. Мы не просто несем вахту, мы живем ритмом корабля.
Сашка за моей спиной кивнул, убирая руку с объектива и давая мне знак, что свет выставлен верно. Я кивнул в ответ, стараясь поддерживать собеседника в том ритме, который был ему удобен. Для репортажа требовалось всего ничего: пара слов о планах на учения, пара фраз о патриотизме и, разумеется, красивый проход по палубе.
— Ближайшие творческие планы нашей боевой части, — продолжал Максим, чуть наклонив голову, отчего свет упал на его скулу, высветив жесткую линию челюсти, — связаны с отработкой взаимодействия в составе соединения разнородных сил. Это сложная задача, требующая предельной концентрации и мастерства. Морские будни суровы, но именно в этой суровости куется характер настоящего защитника. Корабль — это не только сталь и электроника, это прежде всего люди, чьи судьбы переплетены навсегда.
Он говорил и говорил, а я мысленно уже монтировал этот кусок в сюжет, вырезая паузы и лишние шумы ветра. Это была идеальная картинка. Слишком идеальная, чтобы быть правдой. Стеклянный блеск в глазах, заученные интонации, пафос, который в обыденной жизни встречается разве что на юбилеях и собраниях. Но вдруг что-то изменилось.
Это произошло мгновенно. Словно кто-то невидимый щелкнул выключателем. Ровная линия бровей старшего лейтенанта дрогнула и поползла вверх, образуя забавный домик на переносице. Губы, еще секунду назад твердо сжатые в линию, приоткрылись. Взгляд, устремленный в «светлое будущее», резко сфокусировался на чем-то конкретном, находившемся за моей спиной, где-то справа. Весь пафос, как вода через открытый кингстон, ушел из его позы. Плечи опустились, он перестал играть в бронзового истукана.
— М-ля, нет, только не сегодня! — вырвалось у него, и голос стал совершенно другим — живым, раздраженным и пугающе домашним. — Валера, только не сегодня! Я же нахрен сопьюсь с твоими бабами!
Я замер с микрофоном, не зная, стоит ли остановить запись. Сашка за камерой шевельнулся, но не выключил «запись» — профессиональный рефлекс: снимать всё, что выбивается из сценария.
Я оглянулся. За моей спиной, привалившись плечом к надстройке, стоял и широко, по-детски непосредственной улыбался другой офицер. Старший лейтенант Валера. Я знал его мельком, он служил на соседнем корабле, но они с Максимом были неразлучны, словно два якоря у одного судна. Валера был полной противоположностью Максима: если Максим производил впечатление собранности и сухой правильности, то Валера излучал расслабленность и какой-то хулиганский шарм. Верхние пуговицы его кителя были расстегнуты, китель топорщился, и из-под ткани, словно ствол тайного оружия, торкалось горлышко бутылки коньяка. Стекло тускло поблескивало в сером свете дня.
Валера чуть подтолкнул бутылку локтем вверх и, не переставая лыбиться, произнес с интонациями заговорщика:
— Надо, Федя, надо...
Это «Федя» относилось не ко мне, а к Максиму, что звучало как пароль из закрытого клуба.
Максим перевел взгляд с бутылки на друга, и в его глазах читалась настоящая, глубокая трагедия. Это была не трагедия человека, потерпевшего поражение в бою, а трагедия мужчины, чьи планы на вечер были безжалостно растоптаны.
— Сегодня же футбол, — простонал Максим, обращаясь то ли к Валере, то ли к небесам. — Я пива купил. Рыбки вяленой достал, той самой, тараньки азовской, между прочим. Семечек нажарил, в конце концов... Сидел бы, щелкал, смотрел... Может, ну его на фиг, а?
В голосе его звучала мольба. Последняя надежда, что этот рок можно обойти. Но Валера лишь качнул головой, и его улыбка стала еще шире, обнажая белые зубы.
— Армянский, пять звезд, — вкрадчиво произнес он, поглаживая бутылку. — Он знаешь как под семечки идет? А? Ты вспомни, Макс. А на футбол забей. Я тебе потом позвоню и счет скажу. Или утром, кто как выживет.
Максим тяжело вздохнул. Его взгляд скользнул по серой воде бухты, по чайкам, безнадежно кружащим над волнами, и вернулся к горлышку коньяка.
— Засунуть бы тебе этот коньяк... — безнадежно буркнул он, но в голосе уже не было прежнего сопротивления. — Ладно. Давай сюда, кобель. Иди, не мешай, видишь, интервью даю. Люди время тратят, а ты тут со своим «надо».
Валера, довольный исходом переговоров, ловким движением извлек бутылку из-под тужурки и вручил её другу. Жест был отработан годами, плавным и неуловимым для постороннего глаза. Затем он наскоро, но искренне извинился перед нами, кивнул мне, подмигнул оператору и моментально исчез за углом надстройки, растворился в лабиринтах корабельных переходов, оставив после себя лишь легкий шлейх парфюма и терпкого алкоголя.
Максим поставил бутылку у своих ног, прямо на крашеный палубный настил. Она стояла там, чужеродный предмет в строгом военном интерьере, словно памятник несбывшимся надеждам на спокойный вечер. Он поправил китель, снова расправил плечи и, глянув на меня, поинтересовался с профессиональной озабоченностью:
— Не попадет ли она в кадр?
Я покачал головой.
— Нет, ракурс другой.
— Хорошо, — кивнул он.
Максим снова «надел» маску. Лицо окаменело, взгляд стал дальним и мудрым. Он продолжил рассказ о славных боевых традициях их корвета, о воспитании личного состава и о важности поддержания корабля в высокой степени готовности. Он говорил всё это с прежним блеском, но теперь я видел, что мысли его витают где-то далеко — возможно, в холодной корабельной каюте, где его ждет одинокая бутылка и шум вентиляции вместо рева стадиона.
Я не выдержал. Любопытство, этот главный порок любого пишущего человека, распирало меня изнутри. Я жестом остановил оператора, дал знак вырубить «красный огонек» записи.
— Максим, — спросил я, подходя чуть ближе, чтобы наши разговоры не разносило ветром. — А что это сейчас такое было?
Старлей дождался, когда Сашка отошел от камеры и начал сматывать провода. Только тогда он снова вышел из образа. Усталая, но добрая улыбка тронула его губы. Он прислонился к лееру, скрестив руки на груди, и посмотрел на меня снизу вверх.
— «Это», — он сделал жест пальцами, имитирующий кавычки, — называется: сам пропадай, а друга выручай. Или, если хочешь, современная интерпретация понятия «сход на берег».
Он замолчал, глядя на воду, где маслянистые пятна нефти переливались радугой.
— Смотри, какая история, — начал он, понизив голос, словно опасался, что даже чайки могут быть подслушивающими устройствами контрразведки. — Каждый раз, когда этот кобель Валера гуляет от своей жены, он ставит мне коньяк. Не просто ставит, а приносит, вручает и чуть ли не благословляет. И всё это для того, чтобы я в этот конкретный день не приходил домой. А ночевал здесь, на корабле.
— Зачем? — глупо спросил я, хотя ответ уже начал вырисовываться в моей голове.
— А затем, — Максим усмехнулся, доставая из кармана пачку сигарет и предлагая мне. Я отказался, он закурил, выпустив струйку дыма в серый воздух. — Наши с ним жены — родные сестры. Вот в чем вся соль. Они не просто близки, они приклеены друг к другу суперклеем. Доверяют друг дружке безгранично, открывают друг другу душу и, что самое главное, перепроверяют любую информацию.
Максим затянулся, смакуя дым, и продолжил:
— И вот, когда Валера решает сбегать «налево» — а у него, поверь, список подвигов длиннее, чем у нас нарядов на месяц вперед — он звонит своей жене. Голос у него тогда такой, прямо срывающийся на шепот, трагический такой: «Дорогая, сегодня не жди. У нас на корабле жуткий аврал. Схода на берег не будет. Тревога, учения, проверка, да мало ли что придумает его больное воображение».
Я невольно улыбнулся, представляя эту картину.
— А его жена, — продолжал Максим, кивая на что-то невидимое, — будучи женщиной проницательной и зная повадки своего благоверного, тут же перезванивает моей. Вопрос в лоб: «Твой Максим дома?». И это — приговор. Моя-то, родная кровь, родную сестру никогда не обманет. Не сможет. Это против её природы. Она отвечает честно: «Да, он тут, диван смотрит». И всё. Валера пойман за руку.
Максим затушил сигарету о металлический поручень и спрятал окурок в карман — порядок есть порядок.
— А вот если я здесь, — он похлопал ладонью по надстройке, — если я, как дурак, сижу в каюте и лакаю этот армянский коньяк в одиночку, то моя жена говорит: «Нет, Макса тоже нет, у них там какая-то беда на корабле». И вот тогда схема работает. Валера свободен. Он растворяется в ночном городе, его телефон отключен, а жены наши сидят дома, переживают за нас, мужей героев, и греют друг другу руки в ожидании.
— И ты терпишь? — спросил я, глядя на бутылку у его ног.
— А что делать? — пожал плечами Максим. — Дружба. Устав братства не обсуждается. Вот и приходится из-за этого, б...я, Казановы недоделанного, ночами в каюте сидеть. Коньяк, конечно, хороший, спорить не буду, пять звезд, выдержка... Но в одиночку лакать — это удовольствие на любителя. И потом... Холодно здесь. Корабельная вентиляция дует так, что во сне видишь льды Антарктиды. Дома-то тепло, жена, кот, мягкий плед. А тут — сталь, ветер и гул турбин.
Он посмотрел на темное горлышко бутылки, и в его глазах промелькнула тень сожаления.
— А сегодня по телику футбол, — тихо добавил он. — Наша играет. Я так ждал. Даже не то слово — жаждал. Пиво уже в холодильнике стынет, рыбка подсохла... Эх, Валерка, Валерка... Ведь не просто же так он мне коньяк притарабанил. Значит, сегодня у него «объект». Значит, схода нет. Не будет сегодня для меня берега.
Максим поднял бутылку, взвесил её в руке.
— Ладно, — сказал он, спрятав её в сумку с документами, которую держал у трапа. — Что поделаешь. У каждого своя служба. У него — походы налево, у меня — прикрытие тылов.
Он снова выпрямился и посмотрел на меня тем самым, «плакатным» взглядом.
— Ну что, журналист, поехали дальше? У нас еще минут пятнадцать эфира, надо про учения рассказать. Там, кстати, интересная тактическая задача была, я тебе сейчас расскажу, как мы её решили...
Оператор снова занял свое место. Красный огонек на камере зажегся, разрезая серость сумерек яркой точкой. Максим начал говорить, четко выговаривая слова про взаимодействие сил и тактические схемы, но я уже не слушал текст. Я смотрел на его лицо. Оно снова стало маской героя, за которой прятался обычный уставший человек, обреченный tonight пить дорогой коньяк в холодной каюте под гул вентиляции, пока его друг будет наслаждаться свободой, а жены будут безуспешно ждать своих мужей у холодных мониторов. Серый ветер с Невы дул нам в спины, унося слова прочь, в открытое море, где схода на берег не будет ни для кого из нас сегодня вечером. И лишь бутылка в сумке старшего лейтенанта тихо позвякивала при каждом его жесте, словно метроном, отсчитывающий время до рассвета.
— А ветер-то крепчает, — заметил Максим, делая паузу в середине фразы. — Может, внутри продолжим?
Я кивнул. Мы собрали аппаратуру и спустились в чрево корвета, где пахло корабельным маслом, старой краской и мужским одиночеством. Проходя по коридору, я слышал, как Максим вполголоса бормотал себе под нос счет последнего матча и ругался на судью, которого не было. Но как только мы шагнули через комингс кают-компании, лицо его снова стало официальным, и он продолжил рассказ о «БЧ» и её героическом экипаже с таким выражением, словно ничего, кроме службы, в его жизни не существовало. И только в глубине его глаз, в едва заметном прищуре, читалось знание того, что сегодняшний вечер будет долгим, коньячным и очень холодным. А на берегу, в теплых квартирах, две сестры будут пить чай и обсуждать, как тяжело приходится их мужьям на службе, и даже не подозревать, что один из них сейчас прикрывает грехи другого, и этот груз — «схода нет» — лежит на его плечах тяжелее, чем любой морской узел.
