Пластиковый прямоугольник
В регистратуре пахло мокрыми куртками, аптечной пылью и чем-то сладковатым, как будто кто-то только что пролил сироп от кашля. На подоконнике у входной двери стоял перекошенный фикус в белом пластиковом горшке, листья у него были в серых разводах. Люди сидели вдоль стены на стульях с облупленными спинками, кто-то держал пакет с халатом, кто-то — бутылку воды, кто-то просто смотрел в пол.
Елена стояла у стойки, положив на край сумку и скомканный талончик с номером палаты. Она уже плохо чувствовала ноги. За последние недели она столько раз проходила этот путь — от входа до лифта, от лифта до поста, от поста до палаты, — что больничный коридор стал казаться чем-то вроде чужой кухни: ненавистной, но привычной.
Медсестра за стеклом говорила тихо, не поднимая головы. Сначала попросила фамилию, потом сверила что-то в журнале, потом приподнялась и, перегнувшись к узкому окошку, почти шепотом спросила:
– Если выписка пойдет, уход на вас оформить?
Елена не сразу поняла. Уход. Оформить. На вас. От усталости слова складывались медленно, как тяжелые мокрые простыни.
– На меня? – переспросила она.
– Ну, кто забирает, кто будет дома помогать. Нам в карте отметить надо.
Елена машинально кивнула.
И в эту секунду за ее спиной кто-то резко сказал:
– А с чего это на вас?
Она обернулась.
У дверей регистратуры стояли двое: высокий широкоплечий мужчина в темной куртке и женщина в бежевом пуховике с золотистой молнией. Мужчину Елена узнала сразу — Артем, старший племянник тети Зины. Женщина была его сестра Олеся, только теперь с более тяжелым лицом и дорогой укладкой, не слишком удачной для такого сырого дня.
Они не приезжали к Зинаиде Петровне почти весь тот месяц, что тетя лежала в больнице. Один раз звонили. Один раз прислали сообщение: «Как она?» Еще дважды обещали заехать «на днях». И вот теперь стояли оба, будто вызванные на сигнал тревоги.
Елена почувствовала, как медсестра за стеклом убрала руку от журнала.
– Мы родственники, – сказал Артем уже тише, но с нажимом. – Ближайшие. Почему это на вас?
Елена еще не успела ответить, а Олеся уже шагнула к стойке, сунула локоть между ней и сумкой, заглянула в бумаги.
– Лена, ты бы хоть нас предупредила.
– О чем?
– О выписке, о чем еще? – Олеся подняла на нее глаза. – Или ты одна все решаешь?
Вопрос был сказан почти без голоса, но с тем особым холодком, который сразу отсылает не к заботе, а к счетам. И Елена вдруг очень ясно увидела, что именно изменилось в их лицах. Не волнение. Не страх. Не виноватая суета запоздалых родственников. Настороженность.
Такая бывает у людей, которые боятся опоздать к чужому столу.
В сумке Елены, во внутреннем кармане, лежали ключи от тетиной квартиры, ее паспорт в мягкой коричневой обложке и банковская карта, которую сама тетя еще до больницы сунула ей в ладонь со словами: «Если что, плати за лекарства с нее, а чеки в коробку кидай».
Коробка с чеками тоже была у Елены дома.
И в эту секунду она поняла: они приехали не из-за выписки.
Не по крови, а по жизни
Зинаида Петровна не была ей родной тетей. Вернее, в деревенской, старой логике была, а по паспортам — нет.
Мать Елены и Зинаида Петровна выросли через забор в одном поселке, вместе бегали в школу, потом обе уехали в город, только жизнь у них разошлась. Мать Елены вышла замуж рано, работала в ателье, вечно экономила на себе. Зинаида Петровна детей не родила, мужа похоронила еще в те годы, когда сама была сухая, черноволосая и ходила в приталенном пальто, за которое ей вслед оборачивались. Потом она осталась одна в своей двухкомнатной квартире на улице Гагарина, с сервизом «на гостей», со старой швейной машинкой, с привычкой солить огурцы в трехлитровых банках, хотя есть их было уже некому.
Когда матери Елены не стало, Зинаида Петровна как-то незаметно оказалась рядом. Не вместо, а рядом. Она не гладила по голове, не говорила правильных слов, просто приносила суп в банке, звонила по вечерам и строго спрашивала:
– Ела?
Потом Елена развелась. Муж ушел без скандала, как люди уходят из плохо обставленной съемной квартиры: забрал свое и постарался не задерживаться. Сын уже учился в другом городе. Дом опустел. И снова Зинаида Петровна оказалась рядом — не с утешениями, а с делом.
– Приезжай в субботу, – говорила она. – На антресоли не залезу одна. Банки снять надо.
– Мне некогда.
– Мне тоже. Но банки сами не слезут.
Так они и жили последние годы: не каждый день, не в обнимку, не в сиропе, а в какой-то спокойной человеческой сцепке. Елена покупала ей лекарства, возила на обследования, меняла лампочки, вызывала сантехника, слушала истории про соседку снизу, у которой «все время жареным луком воняет». Зинаида Петровна пекла ей ватрушки, ругала за тонкую куртку в ноябре и откладывала в пакетик «хорошую гречку по акции».
Племянники у тети были настоящие, кровные. Дети ее покойной сестры. Они жили в том же городе, но где-то по касательной. Приезжали на юбилеи, иногда на Новый год, звонили реже. У каждого были свои причины, свои ипотеки, свои ремонты, свои дети. Зинаида Петровна никого не осуждала вслух. Только после их редких визитов долго сидела на кухне, перебирая крошки на клеенке.
– Хорошие они, – говорила она. – Просто им все некогда.
И всякий раз в этом «некогда» слышалось что-то такое, что Елена потом не могла забыть до ночи.
Ключи и тумбочка
Когда Зинаиду Петровну увезли, Елена приехала в больницу прямо с работы, еще в темно-синем пальто и с магазинным пакетом в руках. В палате тетя лежала бледная, раздраженная, с зачесанными назад седыми волосами и злой складкой у рта. У тети всегда было красивое лицо, даже в старости: мелкие черты, тонкий нос, внимательные глаза. А в тот вечер глаза были мутные, как в дождь.
– Сумку возьми, – сказала она вместо приветствия. – И карту.
– Потом.
– Не потом, а сейчас. В тумбочке лежит.
Елена открыла дверцу тумбочки. Внутри, рядом с пачкой салфеток и минералкой, лежал клетчатый кошелек, маленькая связка ключей на красном брелоке и пакет с документами.
– Карту забери, – повторила тетя. – Мне она тут зачем? Лекарства купишь, если скажут. И за квартиру заплати в начале месяца. А то забудешь, потом пеня.
– Ничего я не забуду.
– И никому не отдавай.
Елена тогда даже усмехнулась.
– Да кому она нужна, тетя Зин?
Зинаида Петровна приподняла голову от подушки и посмотрела так, что стало ясно: не шутит.
– Вот именно поэтому и не отдавай.
Она произнесла это устало, без загадочности, почти как хозяйственное распоряжение. Как будто просила пересыпать муку в банку, потому что пакет порвется.
Елена взяла карту, ключи, паспорт, убрала все в свою сумку и застегнула молнию. Потом еще много раз доставала: карту — у кассы в аптеке, ключи — у тетиной двери, паспорт — в окошке бухгалтерии, когда вносила платеж за квартиру. Чеки складывала дома в обувную коробку на верхней полке шкафа. Сначала просто так. Потом уже нарочно, будто чувствовала.
За месяц набралось много: лекарства, памперсы, пеленки, специальное питание, такси из больницы в больницу, потому что один анализ принимали в одном корпусе, другой — в другом. Она не тратила тетины деньги направо и налево, наоборот, почти все крупное сперва покупала со своих, а потом уже снимала нужную сумму с карты, чтобы не носиться каждый раз к банкомату. Все записывала в тетрадку. Не от жадности. От порядка. Зинаида Петровна любила, когда все по полочкам.
И вот теперь этот маленький пластиковый прямоугольник вдруг стал причиной чужой внезапной заботы.
Бежевый пуховик и гладкий голос
Из регистратуры они вышли почти одновременно. Елена взяла сумку, отступила от стойки и пошла к лестнице. Артем догнал ее у окна, где на подоконнике стояла трехлитровая банка с мутной водой и ветками какого-то замученного растения. Олеся подошла следом, шурша пуховиком.
– Лена, подожди, – сказала она уже совсем другим тоном, мягким. – Ты не обижайся. Просто мы тоже переживаем.
– Переживали бы раньше.
Артем поморщился.
– Началось.
– Что началось?
– Это. Будто мы какие-то… – Он не договорил. – Мы вообще-то семья.
Елена посмотрела на него. Лицо у Артема было гладкое, ухоженное, сытое. Такой мужчина умеет хорошо выбирать плитку для ванной, спорить с прорабом и говорить официантам «девушка, а можно побыстрее?». Рядом с больничной стеной он выглядел странно, как чужая вещь, случайно поставленная не на ту полку.
– Семья, – повторила она. – И где вы были?
Олеся вздохнула, как будто ей опять досталась трудная роль в плохом спектакле.
– У меня ребенок с бронхитом был. У Артема командировки. Мы же не бездельники.
– Я тоже не бездельница.
– Но ты одна, – вырвалось у Олеси, и она тут же осеклась.
Слова повисли между ними. Елена даже не обиделась. Не потому, что не было больно, а потому что слишком точно. Да, она одна. Муж ушел, сын далеко, мать давно не жива. Одна. И именно поэтому она таскала пакеты с аптеки, сидела у палаты, спорила с врачом, искала сиделку на подмену и стирала тетин халат после больницы.
А те двое были не одни. Но у них почему-то не находилось ни времени, ни рук, ни места в голове.
– Мы заберем тетю к себе, – сказал Артем, переступая ближе. – Так будет правильно.
– Куда к себе?
– Ну… сначала ко мне. Или к Олесе. Разберемся.
– За месяц не разобрались, а за пять минут разберетесь?
Олеся побледнела.
– Не надо говорить с нами как с чужими. Мы имеем право.
Вот оно и прозвучало. Не «мы хотим помочь», не «как лучше для нее», не «что сказал врач». Право.
Елена почувствовала, как внутри поднимается знакомая холодная ясность. Такая приходит не в самый момент обиды, а чуть позже, когда обида уже перегорела и остался сухой остаток.
– Право на что?
– На решения, – жестко сказал Артем. – На документы, на карту, на все эти вопросы. Ты кто ей вообще?
Он сказал это довольно тихо, но рядом проходила санитарка с ведром и все равно обернулась.
Елена медленно поправила на плече ремень сумки.
– Я тот человек, который был рядом, когда вас не было.
– Красивые слова.
– Зато честные.
Артем протянул руку.
– Дай карту.
Она даже не сразу поняла наглость этого жеста. Просто увидела ладонь — чистую, широкую, нетерпеливую, — и в ту же секунду вспомнила тетин голос: «Никому не отдавай».
– Нет, – сказала Елена.
Олеся шагнула вперед.
– Ты что, думаешь, мы за деньгами пришли?
Елена посмотрела ей прямо в лицо. Олеся отвела глаза первой.
Палата у окна
Перед тем как снова спуститься в регистратуру, Елена поднялась к тете. Ей нужно было услышать все от нее самой, хотя она и так уже понимала.
Из лифта она вышла в длинный коридор, где пахло хлоркой и яблочным пюре. У окна на подоконнике стояли пластиковые стаканчики с недопитым чаем. Палата Зинаиды Петровны была в конце коридора. Дверь приоткрыта. Из проема был виден край кровати и полосатая больничная тумбочка.
Елена вошла тихо. Тетя не спала, лежала на боку, смотрела в стену.
– Они приехали, – сказала Елена.
Зинаида Петровна не повернулась.
– Кто?
– Артем с Олесей.
Тетя медленно перевела глаза на нее.
– Сразу оба?
– Сразу оба.
– А-а.
В этом коротком звуке было столько всего, что Елене вдруг захотелось сесть рядом и положить голову тете на край одеяла, как в детстве. Но она только подвинула стул ближе к кровати.
– Они хотят забрать тебя, – сказала она. – И карту.
– Понятно.
– Ты чего молчишь?
Тетя пожала плечом под одеялом.
– А что говорить. Пришли, значит, вспомнили.
– Тетя Зин, ты сама как хочешь?
Зинаида Петровна долго молчала. За дверью проехала каталка, кто-то позвал сестру, потом все снова стихло.
– Домой хочу, – сказала она наконец. – Только не к ним.
– Тогда почему ты им ничего не сказала раньше?
– А когда? По телефону? Чтобы они в трубку зашумели? Я не люблю, когда шумят. – Она с трудом перевернулась на спину. – Лен, ты меня дослушай и не перебивай.
Елена сжала пальцы на ручке сумки.
– Я слушаю.
– В серванте, за стопкой полотенец, синяя папка. В папке дарственная на тебя.
Елена застыла.
– Какая дарственная?
– На квартиру. Не вся еще доведена, но бумаги собраны. Я собиралась после больницы закончить. Не успела.
Елена почувствовала, как стул под ней будто ушел глубже в пол.
– Ты с ума сошла?
– Может, и сошла. Мне виднее.
– Зинаида Петровна…
– Не начинай. – Тетя прикрыла глаза. – Я не из благодарности. И не потому, что ты вокруг меня скачешь. Просто чужим людям свое не оставляют.
– Они не чужие.
– По крови — нет. По жизни — да.
Елена сидела молча. В груди стало тесно, будто туда запихнули что-то тяжелое и угловатое. Не радость. Не страх. Что-то хуже — ответственность, о которой не просила.
– Они знают? – тихо спросила она.
– Не знаю. Может, догадываются. Я Олесе как-то сказала: «Документы привести в порядок надо». Она тогда сразу оживилась, начала про нотариуса, про «если помощь нужна». А до того полгода не звонила.
Тетя повернула голову к окну.
– Карту не отдавай.
– Не отдам.
– И ключи.
– И ключи.
– И в квартиру без меня никого не впускай.
– Хорошо.
Тетя закрыла глаза. Елена видела, как под тонкой кожей на виске едва заметно бьется жилка.
– Если домой выпишут, – сказала Зинаида Петровна уже почти шепотом, – поеду к себе. А ты как-нибудь поможешь. Не навсегда. Пока ноги не окрепнут.
– Я и так помогу.
– Я знаю.
И в этой простой, усталой фразе было больше доверия, чем во всех расписках и бумагах.
Синяя папка
В тетину квартиру Елена заехала уже к вечеру. Больница гудела ей в ушах даже на улице. Моросил мелкий дождь, в подъезде пахло вареной капустой и холодным железом. Она поднялась на третий этаж, открыла дверь своим ключом, вошла в прихожую и сразу, по старой привычке, сняла обувь на коврике у тумбы.
В квартире было тихо. Такая тишина бывает только в жилье одиноких стариков: вещи на местах, часы идут, но воздух будто ждет человека и обижается, что его нет. Из прихожей Елена прошла в большую комнату. На спинке кресла висел тетин серый кардиган. На столе под кружевной салфеткой лежали очки.
Она открыла сервант. За стопкой полотенец и правда стояла синяя папка на завязках. Рядом — конверт с квитанциями и маленькая жестяная коробка из-под чая.
Елена села за стол и развязала тесемки.
Внутри лежали копии паспорта, выписка на квартиру, какие-то нотариальные бумаги, аккуратно вложенные в прозрачные файлы. Сверху был листок, исписанный тетиным неровным почерком: «Лена, если сама не успею, отнесешь Марии Ивановне. Телефон в записной книжке».
Мария Ивановна оказалась нотариусом — имя было записано на последней странице телефонной книги рядом с цифрами. Елена провела пальцем по листку и вдруг услышала в прихожей короткий звонок.
Кто-то нажал на кнопку двери.
Она замерла.
Звонок повторился, потом еще раз, длиннее.
Елена встала, вышла в коридор и остановилась у двери, не открывая. Через глазок был виден Артем. Куртка расстегнута, лицо сердитое. За его плечом мелькал бежевый рукав Олесиного пуховика.
– Лена, открой, – сказал Артем. – Мы знаем, что ты внутри.
Она не ответила.
– Это уже глупо.
– Зачем вы приехали?
– Поговорить нормально.
– Мы и в больнице могли поговорить.
Олеся заговорила мягче:
– Лена, не унижайся. Мы же не враги. Открой дверь.
Елена посмотрела на замок, на цепочку, на свои пальцы, лежащие на дверной ручке. Потом убрала руку.
– Я не открою.
За дверью повисла тишина, потом Артем сказал совсем другим голосом, глухо и зло:
– Значит, так. Если ты решила прибрать все к рукам, это плохо кончится.
У Елены внутри все похолодело. Но голос неожиданно оказался ровным.
– Угрожаешь?
– Предупреждаю.
– Тогда слушай меня. В квартиру я вас без Зинаиды Петровны не впущу. Карту не отдам. И если еще раз придете так, вызову участкового.
Олеся что-то зашипела брату вполголоса. Потом каблук стукнул о лестничную площадку, потом еще. Через минуту за дверью стало тихо.
Елена вернулась в комнату, села за стол и вдруг заметила, что руки у нее дрожат так сильно, что листок с тетиным почерком шелестит в пальцах.
Она положила папку обратно в сервант, но уже не за полотенца. Переложила в свою большую сумку. Потом туда же убрала тетину записную книжку и жестяную коробку с квитанциями. Карту и ключи она и так носила с собой.
Когда она закрывала квартиру, ей впервые за весь месяц стало по-настоящему страшно.
Разговор без свидетелей
Мария Ивановна принимала в старом доме возле сквера. Кабинет у нее был небольшой, с высокими окнами, тяжелыми шторами и круглой вешалкой у двери. На столе стояла лампа с зеленым абажуром, как в библиотеке. От нее почему-то сразу стало спокойнее.
Елена сняла мокрое пальто, повесила его на крючок и села напротив.
Мария Ивановна была женщиной лет шестидесяти, с пучком на затылке и усталым, но цепким взглядом.
– Рассказывайте не быстро, – сказала она. – И по порядку.
Елена рассказала. Про больницу, про карту, про внезапно оживших племянников, про синюю папку, про угрозу у двери. Мария Ивановна слушала, иногда задавала короткие вопросы, иногда помечала что-то карандашом на полях блокнота.
– Понимаю, – сказала она, когда Елена замолчала. – Зинаида Петровна ко мне приходила. Подготовку мы начали. Но пока она сама не подпишет все, говорить о завершенном деле рано.
– Я и не говорю. Я просто не знаю, как мне себя вести. Они требуют карту. Ключи. Хотят забрать ее к себе.
– А она сама чего хочет?
– Домой. К себе. И чтобы я помогала.
– Значит, от этого и идем.
Мария Ивановна сложила руки на столе.
– Вам сейчас не надо ни спорить с ними до хрипоты, ни оправдываться. Карта у вас по ее воле?
– Да.
– Деньги тратите на ее нужды?
– Да. У меня все записано, чеки дома.
– Вот и храните. Ключи никому не передавайте. Если выпишут и она сама при свидетелях скажет, что едет домой с вами, этого достаточно. А дальше, когда ей станет лучше, приедет сюда или я к ней приеду. Но только если она будет в ясной памяти и в твердом решении. Без спешки.
Елена сидела, сжав колени ладонями.
– Они будут говорить, что я ее настраиваю.
– Будут, – спокойно согласилась Мария Ивановна. – Люди много чего говорят, когда чувствуют, что упускают привычное.
– Но квартира ведь ее. И карта ее. И вообще все ее.
– Вот именно.
Мария Ивановна сняла очки, протерла их салфеткой.
– Вы только одно поймите. Сейчас вам придется быть неприятной. Не злой. Не грубой. А неприятной. Человек, который всем уступает, удобен. А удобных очень любят использовать.
Эта простая фраза странно задела Елену. Будто ей вдруг показали зеркало, в которое она давно не смотрела.
Она поблагодарила, снова надела пальто и вышла на улицу. Во дворе возле нотариальной конторы лежал мокрый снег, под ногами хлюпало. Она дошла до остановки, достала телефон и увидела три пропущенных от Артема.
Не перезвонила.
Домой
Выписка случилась ближе к концу недели. Не празднично, не радостно, без всякой победы над болезнью — просто врач сказал, что дальше лучше восстанавливаться дома, под присмотром. Елена еще накануне приготовила тете чистую постель, поставила у кровати ночник, убрала коврик из прохода, чтобы не цеплялась ногами, купила продукты и лекарства по списку.
В больницу она приехала рано. На ней было темно-серое пальто, под ним — синий свитер, который тетя когда-то сама выбрала ей на рынке и потом долго говорила: «Хоть цвет не унылый». В руках у Елены была большая мягкая сумка с тетиными вещами.
У палаты она встретила Олесю. Та стояла у двери в новом светлом пуховике и держала пакет с мандаринами, словно для приличия.
– Я думала, мы вместе решим, – сказала Олеся, когда Елена подошла.
– Тетя уже решила.
– Ты ловко все устроила.
– Не я.
– Конечно.
В палате Зинаида Петровна сидела на кровати, опираясь на подушку. На ней был домашний бордовый халат, поверх ног — плед. Артем стоял у окна и говорил с врачом, слишком громко, слишком уверенно, как будто речь шла не о живом человеке, а о перевозке мебели.
– Мы можем организовать сиделку, – говорил он. – Или к нам, у нас места достаточно.
Тетя посмотрела на Елену и едва заметно качнула головой.
Елена подошла к кровати, положила сумку на стул, достала чистый платок.
– Поедем домой, – сказала она.
– Поедем, – ответила тетя.
Артем обернулся.
– Мы еще не обсудили.
Тетя подняла на него глаза. Даже сидя на кровати, бледная, осунувшаяся, она вдруг снова стала той Зинаидой Петровной, которая могла одним взглядом поставить на место продавщицу, хамящего сантехника и соседку, пришедшую за солью, а заодно и за сплетнями.
– Обсуждать нечего, Артем.
– Тетя Зин, ты не в состоянии…
– В состоянии сказать, куда я поеду.
Он замолчал.
Олеся подошла ближе.
– Мы же хотим как лучше.
– Когда хотели лучше, надо было раньше приезжать, – тихо сказала тетя. – Не в последний день.
Никто не ответил. В палате стало слышно, как за окном по стеклу ползет редкий дождь.
Потом все пошло быстро, по больничной спешке: подписи, бумажки, пакет с выпиской, медсестра, помогавшая надеть пальто, санитарка с креслом-каталкой. Елена держала сумку, документы и тетин шарф. Артем ходил рядом, мрачный, бесполезный. Олеся несколько раз пыталась взять у Елены пакет с бумагами, но та не отдала.
Внизу, у выхода, такси уже ждало. Водитель открыл багажник. Елена помогла тете сесть на заднее сиденье, укрыла пледом ноги, закрыла дверь. Сама обошла машину и уже взялась за ручку с другой стороны, когда Артем вдруг преградил путь.
– Последний раз говорю. Карту дай.
– Нет.
– Тогда хоть расходы покажи.
– Покажу Зинаиде Петровне.
– Ты ненормальная?
Елена посмотрела на него снизу вверх. За его плечом виднелось больничное крыльцо, мокрое после дождя.
– А ты поздно спохватился.
Он хотел сказать что-то еще, но тетя из машины негромко позвала:
– Лена.
И этого было достаточно. Елена села рядом, закрыла дверь, и такси медленно отъехало от больницы.
Олеся стояла под навесом, прижав к груди пакет с мандаринами. Артем не шевелился.
Белая кружка
Дома тетя сначала долго сидела в прихожей на банкетке, переводя дыхание. Потом Елена помогла ей снять пальто, переобуться в мягкие тапки и провела в большую комнату. На диване уже лежала чистая светлая простыня, подушка в новой наволочке. На столике у кресла стояла белая кружка, термос и блюдце с сухарями.
– Пахнет домом, – сказала тетя и впервые за все время улыбнулась.
Елена укрыла ей ноги пледом, поправила подушку.
– Чай будешь?
– Сначала воду.
Она вышла на кухню, налила из чайника теплой воды, вернулась. Из коридора был виден край дивана и тетина рука поверх пледа. В квартире было тихо, только часы в кухне отстукивали минуты.
Тетя выпила полкружки, поставила ее на блюдце.
– Сумку открой.
– Зачем?
– Карту достань.
Елена открыла сумку, вынула кошелек, достала карту и тетрадку с расходами.
– Смотри, – сказала она. – Тут все записано. И чеки в коробке.
Тетя даже не стала листать тетрадь. Только взяла карту, повертела в пальцах и снова протянула Елене.
– Убери.
– Тетя Зин…
– Убери, сказала. Пока я сама не встану нормально, она у тебя.
Елена молча взяла карту.
Вечером, когда тетя уснула, она прошла на кухню, села к столу и достала телефон. Пропущенных от Артема больше не было. Зато пришло одно сообщение от Олеси: «Мы поняли. Только не делай из нас чудовищ».
Елена долго смотрела на экран, потом убрала телефон в сторону и не ответила.
На холодильнике висел магнит с морем, который когда-то прислал сын. На подоконнике стоял горшок с геранью, подсохшей по краям, потому что в больничной беготне Елена пару раз забывала ее полить. Она потрогала землю — влажная. Значит, соседка все-таки заходила.
Из комнаты донесся шорох. Елена встала, вышла в коридор и заглянула к тете. Та не спала.
– Лена, – позвала она.
– Что?
– Свет погаси в прихожей.
– Сейчас.
Елена щелкнула выключателем. Прихожая погрузилась в мягкий полумрак, только из комнаты падал теплый круг от ночника.
– И кружку мне завтра ту же дай, белую, – сказала тетя. – Из нее вода вкуснее.
– Хорошо.
Она поправила плед у тетиных ног, закрыла дверь не до конца и вернулась на кухню. Потом взяла с подоконника лейку, долила в нее воды из банки и осторожно полила герань, стараясь не попадать на листья.
В тишине квартиры слышно было, как где-то внизу хлопнула подъездная дверь, как на лестнице кто-то тяжело поднимается, как в чайнике остывает вода.
Карта лежала у нее в сумке, ключи — в боковом кармане, синяя папка — на верхней полке шкафа. Все было не на своих прежних местах, но, кажется, впервые за долгое время — правильно.
