Забор по свежей земле
Стук пошёл по дачному посёлку с самого обеда. Не тот живой летний шум, когда кто-то колет дрова или вытряхивает коврик с крыльца, а ровный, злой, железный: бах, бах, бах. Будто в землю вбивали не столбы, а чью-то волю.
Нина поставила на лавку сумку с рассадой, вышла из калитки и пошла вдоль забора к углу участка. Из-под кед резиновые сапоги цепляли глинистую кашу — ночью снова лил дождь, и межа, которую все в садоводстве называли сухой, давно была мокрой и расползшейся.
У самого края она остановилась.
Новый сосед, Игорь Лосев, уже натянул шнур и ставил столбы чуть не по грядке с клубникой. Его рабочие — двое молчаливых парней в чёрных куртках — копали лунки и сноровисто поднимали листы профнастила. Сам Игорь стоял в чистой ветровке, в кроссовках без единого пятна и что-то сверял в телефоне.
Нина сжала в руке пластиковый стаканчик с рассадой так, что хрупкий стебель помидора качнулся.
— Вы что делаете? — спросила она, стараясь говорить ровно.
Игорь поднял голову не сразу. Посмотрел на неё так, будто она отвлекла его от важного и довольно скучного дела.
— Забор ставлю.
— Я вижу, что не беседку. Вы на нашу сторону залезли.
Он сделал шаг к шнуру, посмотрел вниз, потом опять на неё.
— На вашу? С чего вы взяли?
— С того, что у нас тут яблоня стояла по меже, а теперь ваш столб в полуметре от неё.
— Яблоня старая. И вообще, мне кадастровый инженер отбил границы. Всё законно.
Слово «законно» он произнёс с тем особым удовольствием, с каким некоторые люди говорят «я предупреждал». Нина почувствовала, как у неё по шее поднимается жар.
Из калитки за её спиной вышла тётка, Галина Петровна. На ней был старый стёганый жилет поверх тёплой кофты, на голове — повязанный назад платок, в руке — секатор. Она не спеша подошла, встала рядом с Ниной и прищурилась на натянутый шнур.
— Игорёк, — сказала она негромко, — а ты не попутал, где твоё, а где не твоё?
Он усмехнулся.
— Галина Петровна, я ничего не путал. Вы привыкли тут жить по старой памяти, а сейчас всё по документам.
— По каким документам? — спросила тётка.
— По современным.
— А у нас, выходит, допотопные?
Игорь сунул телефон в карман.
— Я не собираюсь с вами спорить на улице. Хотите — идите в правление, вызывайте геодезиста, кого угодно. Но забор я сегодня поставлю.
Он отвернулся к рабочим и коротко махнул рукой. Один из парней поднял очередной лист металла.
Нина шагнула через траву прямо к шнуру.
— Только попробуйте.
— Нина, — тихо сказала тётка.
— Что «Нина»? Он сейчас пол-огорода срежет, а мы опять будем стоять и слушать?
Тётка взяла её за локоть. Рука у неё была сухая, крепкая.
— Пойдём.
— Я никуда не пойду.
— Пойдём, я сказала.
В голосе её было что-то такое, из детства. Когда Нине было семь и она, рыдая, не хотела уходить из речки, потому что мальчишки отняли мяч. Когда в четырнадцать она лезла драться с соседской девчонкой из-за брата. Тот же тон: без крика, но так, что сопротивляться бесполезно.
Нина выдернула локоть не сразу, но всё-таки пошла за тёткой к калитке. Уже у самой дорожки обернулась. Игорь стоял к ней спиной и ровным голосом объяснял рабочим, куда ставить следующий столб.
Стук снова пошёл по воздуху.
В чулане пахло яблоками и сыростью
Они прошли через двор молча. На веранде тётка скинула секатор на подоконник, отёрла ладони о жилет и вместо того, чтобы идти в дом, повернула к чулану за кухней.
Чулан был низкий, с перекошенной дверцей. Там держали банки, старые одеяла, лопаты, керосинку, пустые ящики из-под яблок и всё то дачное добро, которое жалко выбросить, потому что «авось пригодится». Внутри пахло сушёной мятой, сыростью от пола и прошлогодними антоновками, давно съеденными, но всё равно как будто остававшимися в досках.
Тётка открыла дверь, вошла первой и нагнулась к нижней полке. Нина остановилась на пороге. Из узкого окна под потолком падал косой свет, и в нём кружилась пыль.
— Ты чего? — спросила она. — Мы разве не в правление идём?
— Успеем в твоё правление. — Тётка с усилием вытащила старый жестяной таз, поставила на пол. — Сначала вот.
Под тазом лежал холщовый мешок. Из мешка тётка вынула свёрнутую в газету толстую тетрадь в серой клеёнчатой обложке. Обложка по углам облезла, резинка, которой когда-то её перевязывали, лопнула и просто висела петлёй.
Тётка подула на тетрадь, стёрла пыль ладонью и, не раскрывая, протянула Нине.
— Держи.
Нина взяла тетрадь машинально.
— Что это?
— То, про что в нашей семье велели забыть.
— Кто велел?
— Мой брат. Твой отец. И мать твоя тоже поддакивала. Всем так было удобнее.
Нина смотрела на тетрадь и ничего не понимала. Снаружи она была как тысяча других тетрадей: школьных, дачных, хозяйственных. Но тётка смотрела на неё так, будто в этих серых корках лежало нечто куда тяжелее бумаги.
— Открой, — сказала она.
Нина поддела пальцем картонную крышку. На первой странице крупным старым почерком было выведено: «Расписки, займы, расчёты по саду. Хранить». Ниже — дата, ещё дореформенная, с двумя девятками в конце. Между страницами лежали вложенные листки: пожелтевшие, в клетку, на обрывках, на плотной бумаге из блокнота. На некоторых стояли подписи.
— Это что, долги какие-то? — спросила Нина.
— Не «какие-то». Наши. Их. Всех сразу. — Тётка присела на перевёрнутый ящик. — Садись, а то опять вскипишь и половину не услышишь.
Нина осторожно опустилась на другой ящик у стены. Из чулана был виден кусок двора: бочка под водостоком, лавка, край сирени. С улицы всё ещё доносился стук железа по железу.
Тётка кивнула на тетрадь.
— Читай вслух вот эту.
Она указала пальцем на листок, подколотый скрепкой. Нина вытащила его. Бумага была тонкая, почти прозрачная от времени.
— «Я, Буров Николай Степанович…» — начала она и запнулась. — Это же дед Егоровой. Наш прежний сосед.
— Он самый.
Нина продолжила:
— «…получил от Соколовой Галины Петровны денежную сумму…» — Она подняла глаза. — От вас?
— От меня.
— «…в счёт переноса межи на один метр двадцать сантиметров от старого вишнёвого пня до канавы… до полного оформления обязуюсь границу не оспаривать». — Нина дочитала и посмотрела на тётку уже иначе. — Что это значит?
Галина Петровна усмехнулась без веселья.
— Это значит, что нынешний забор Игорёк ставит не по своему закону, а по своему нахальству.
Что не поделили на самом деле
Чулан делался теснее от её слов. Нина перевернула ещё лист. Там была другая расписка. Потом ещё одна. На одной — деньги на стройматериалы, на другой — заборная сетка, на третьей — что-то про общую канаву и перенос столбов «по взаимному согласию».
— Я ничего об этом не знала, — сказала Нина.
— Конечно не знала. Тебя в то время больше к речке тянуло, чем в семейные разборы.
— Но отец? Почему он скрывал?
Тётка посмотрела в сторону двора. Стук за забором на мгновение прекратился, потом снова пошёл.
— Потому что стыдно ему было, — сказала она. — И потому что если б не я, никакой дачи у вас бы не было.
Нина почувствовала, как внутри что-то неприятно шевельнулось. В семье про тётку Галю всегда говорили одинаково: одинокая, с характером, помогала, но потом будто сама отстранилась. Она и правда жила одна в городе, работала в ателье, на дачу ездила чаще всех, копалась в земле как заведённая, но при любом разговоре про деньги сразу вставала и уходила мыть посуду или идти в теплицу. Нина с детства привыкла считать это её странностью.
— Объясните нормально, — сказала она. — Без загадок.
Тётка скрестила руки на груди.
— Когда сад давали, твой отец загорелся. Ему казалось: участок — это уже почти дом, уже хозяйство, уже жизнь удалась. А денег у них с матерью кот наплакал. Ты маленькая, мать в декрете, отец на заводе от аванса до получки. Взнос внесли кое-как, а дальше пошло: колодец общий, столбы, сетка, доски, вагончик под инструменты. Всё одно на другое.
— И вы дали деньги?
— Я не дала. Я вложилась. – Она помолчала. – Я тогда уже работала без выходных. На заказ шила, дома подрабатывала. У меня на книжке лежало. Я отдала почти всё. С условием, что участок будет общий, семейный. Не в смысле по бумагам на всех, а по-человечески. Чтобы никто потом не делал вид, будто это всё само выросло.
Нина опустила глаза на тетрадь. На внутренней стороне обложки карандашом были выведены цифры и фамилии, зачёркнутые, потом переписанные. В одном углу — «Галя отдала 3200», ниже — «Егор брал на цемент», рядом — «вернул частями».
— А при чём здесь межа? — спросила она.
— А при том, что участок нам сначала отмерили криво. Соседний, Буровых, шёл клином. Если бы оставили как было, у нас вся дальняя сторона съезжала к канаве, и под яблони места не было бы. Буров согласился подвинуться, но не бесплатно. Ему нужны были деньги на шифер. Отец твой махнул рукой: «Да ладно, потом разберёмся». А чем разбираться? Воздухом? Я опять полезла в свои сбережения. Взяла с него расписку, с Бурова расписку, всё в тетрадь — потому что знала: забудут. И они забыли.
— Папа знал, что вы храните это?
— Знал. Потом как-то выпил лишнего, сел на веранде и сказал: «Галя, убери с глаз. Живём же нормально. Зачем детей ссорить». А мать твоя добавила: «И правда, к чему старое ворошить». Удобно им было. Особенно когда я на себя всё огородное брала, а они приезжали шашлыки жарить.
Последнюю фразу тётка сказала спокойно, но Нина всё равно покраснела, будто её застали за чем-то детским и стыдным.
Да, было. Пока отец был жив и крепок, он любил изображать на даче хозяина: прибить, подкрутить, купить мешок цемента, потом сесть у мангала и рассказывать соседям, как всё сам тянет. А Галина Петровна уже к тому времени полола, белила, меняла подгнившие доски на грядках, разбиралась с водопроводом, записывала показания счётчика и вела эти бесконечные хозяйственные счёты в своей голове.
И Нина, если честно, тоже долго смотрела на это как все: тётка просто любит возиться.
— Почему вы молчали после? — спросила она. — После папы. После мамы. Почему не сказали мне прямо?
Тётка глянула на неё.
— А ты бы услышала?
Нина не нашлась с ответом.
Правление, где всем всё неловко
К правлению садоводства они пошли уже под вечер. Нина переобулась в кеды, накинула ветровку, сунула тетрадь в холщовую сумку. Тётка надела старое драповое пальто, хотя было не холодно, и повязала другой платок — тёмный, выходной. Вид у неё сразу стал не дачный, а городской, собранный.
От их калитки до правления было минут семь по центральной аллее. По дороге им встретились две соседки с вёдрами клубники, потом дед Семёнов с тележкой, потом Егорова, дочь того самого Николая Бурова, что когда-то писал расписки. Она поздоровалась и сразу отвела глаза, будто уже знала, зачем они идут.
В правлении пахло линолеумом, пыльными папками и горячим чайником. За столом сидела председательница, Людмила Васильевна, крупная женщина в очках на цепочке. Рядом на подоконнике остывал чай в кружке с ромашками.
— О, Соколовы, — сказала она. — Что у вас?
— Не у нас, а у Лосева, — ответила тётка. — Он межу передвинул.
Людмила Васильевна сразу устало поджала губы.
— Опять. Я же ему говорила: сначала акт сверки, потом железо. Он мне машет своим инженером и не слышит.
— А вы ему скажите ещё раз, только уже при нас, — сказала Нина.
Председательница посмотрела на неё поверх очков.
— Нина, я не милиция. Я могу вызвать комиссию, поднять старые схемы, собрать людей. Но если он поставил забор, то без его согласия сама я его не сдвину.
— Сдвинет, — сказала тётка и положила на стол тетрадь. — Вот это поможет.
Людмила Васильевна раскрыла обложку, полистала страницы. Лицо у неё медленно менялось — не на удивлённое, а на то выражение, с каким человек видит вещь, про которую много лет слышал краем уха и наконец получил в руки.
— Господи, — тихо сказала она. — Так вы всё сохранили?
— Я не маразматичка, чтобы такие вещи выбрасывать.
Председательница осторожно вынула один листок.
— Это же подпись Николая. И печать тогдашнего правления… смазанная, но есть.
Нина шагнула ближе к столу. Из коридора был виден край схемы, приколотой на стене. Людмила Васильевна встала, подошла к схеме, подозвала их. На плане участки были нарисованы тонкими линиями, карандашом кое-где стояли поправки.
— Видите? — Она ткнула пальцем в угол их участка. — Тут в архивном плане действительно была корректировка по границе. Я помнила, что что-то такое было, но бумаги не находились. Предыдущий председатель полдела дома держал, полдела в сарае. Потом всё смешалось.
— А Егорова знает? — спросила Нина.
— Знает, наверное. Только ей ссориться с Лосевым неохота. Она же ему продала участок, а не подарила с историей.
Тётка присела на стул у стола.
— Зовите его.
— Сейчас?
— А чего ждать? Пока он весь металл воткнёт?
Людмила Васильевна поморщилась, но взяла телефон.
Через двадцать минут Игорь Лосев вошёл в правление с таким видом, будто его оторвали от сделки века. На нём всё та же чистая ветровка, только на рукаве появилось пятно глины. Он поздоровался коротко, никому не кивнув отдельно.
— Что случилось?
— Случилось то, что вы спешите быстрее, чем надо, — сказала председательница. — По вашему забору есть вопросы.
— Вопросы уже были. Я ответил: у меня вынос границ.
— А у нас архивные бумаги.
Он усмехнулся.
— Архивные — это прекрасно. Только сейчас всё решает кадастр.
Тётка подняла на него глаза.
— Кадастр решает многое, Игорёк, но не твою совесть.
— Не надо про совесть, Галина Петровна.
— А что надо? Про память? Про то, как твоя продавщица участка забыла тебе сказать, что её отец за деньги межу сдвигал? Вот расписка. Вот вторая. Вот план с отметкой.
Игорь подошёл к столу, взял листок, быстро просмотрел, бросил обратно.
— Это филькина грамота.
Нина не выдержала.
— Если грамота, то чего у вас лицо такое?
Он посмотрел на неё уже без прежней вежливой скуки, жёстко.
— Вы мне не тычьте.
— Я вам и не тычу. Я вас спрашиваю: зачем вы втихаря полезли на чужую землю, если у вас всё чисто?
Людмила Васильевна кашлянула.
— Давайте без крика. Завтра утром комиссия пройдёт по месту. Сравним план, замеры, старые отметки. До того момента работы приостановить.
— Не приостановлю, — сказал Игорь. — У меня рабочие оплачены.
— Тогда пишите отказ при свидетелях, — сухо ответила председательница. — И дальше уже будете не со мной разговаривать.
Он перевёл взгляд с неё на Нину, потом на тётку. Губы у него дёрнулись.
— Хорошо. До завтра.
Он развернулся и вышел, задев плечом косяк.
Когда дверь за ним закрылась, Людмила Васильевна тяжело села на стул.
— Ну и характер у человека. Будто ему не участок нужен, а война.
Тётка аккуратно собрала бумаги обратно в тетрадь.
— Некоторым без войны скучно. Особенно когда кажется, что старики всё забыли.
Вечером на веранде
Домой они вернулись уже в сумерках. Нина поставила чайник, вынесла на веранду сыр, хлеб и банку смородинового варенья. Тётка за весь путь не сказала почти ничего и теперь сидела у стола, глядя на мокрый сад. Из темноты тянуло травой и сырым деревом. За соседским новым забором глухо лаяла собака — видимо, Игорь привёз её сегодня вместе с рабочими, чтобы сразу всё было «как у хозяина».
Нина разлила чай по кружкам.
— Вы на меня сердитесь? — спросила она вдруг.
Тётка подняла брови.
— За что?
— За то, что я не знала. За то, что тоже… ну… как папа. Думала, оно само.
Галина Петровна взяла кружку обеими руками.
— Сердиться на молодость — всё равно что на дождь. Толку ноль. Обидно мне было, это да. Когда твоя мать говорила: «Галя всё равно одна, ей на даче только радость». Будто если одна, то и вкалывать легче. Когда отец твой при гостях рассказывал, как яблони сам выхаживал, а я в это время в чулане банки мыла. Но это всё не про тебя.
Нина села напротив.
— А про кого?
— Про то, как люди привыкают брать, если им дают молча.
Она сказала это без злобы. Просто как факт. От этого стало ещё тяжелее.
— Почему вы не вышли замуж? — спросила Нина неожиданно для себя.
Тётка хмыкнула.
— Вот уж к забору самый прямой вопрос.
— Всё равно.
Галина Петровна долго молчала, потом отломила кусочек хлеба.
— Был человек. Не срослось. Потом мать заболела, потом ваш сад, потом как-то уже не до белых платьев. Да и характер у меня не сахар. Меня ж не всякий вынесет.
— Я бы вынесла, — тихо сказала Нина.
Тётка посмотрела на неё, и взгляд у неё вдруг смягчился.
— Поздно сообразила.
Они обе улыбнулись, и напряжение на минуту ослабло.
Нина открыла тетрадь снова. На последних страницах были уже не расписки, а хозяйственные записи тёткиной рукой: сколько яблонь привилось, когда покупали сетку для малины, кто у кого занимал бетономешалку. Среди цифр вдруг попалась фраза, обведённая дважды: «Не выбрасывать, даже если скажут».
— Это вы написали? — спросила Нина.
— Я.
— Для себя?
— Для себя. Я же тоже не железная. Сколько раз хотела всё это в печку сунуть. Потом думала: нет. Бумага не мстит. Бумага просто ждёт.
Утро, когда всё меряют по правде
Комиссия собралась после девяти. Во двор к Лосеву пришли председательница, старый землемер из соседнего товарищества, Егорова в сиреневой куртке и даже Семёнов с улицы — просто потому, что такие сцены на дачах важнее телевизора. Нина вышла из дома с папкой документов, тётка — следом, в своём жилете, но уже без платка. Волосы она пригладила назад, и лицо стало строже.
Игорь ждал у нового забора. Рабочих рядом не было. Металлические листы стояли только до середины участка; дальше шли столбы и шнур.
Землемер поставил треногу, что-то долго смотрел в прибор, потом шёл от угла к канаве, замерял рулеткой, сверялся с планом. Все молчали. Только Егорова один раз тихо сказала:
— Папа ведь правда тогда отступил. Я помню, у нас из-за этого малина впритык к сараю росла.
Игорь бросил на неё быстрый злой взгляд. Она сразу притихла.
Нина стояла у своей яблони. Кора у яблони была в старых трещинах, ветки уже выбросили мелкие зелёные кончики листьев. В детстве она пряталась за этим стволом, когда играла в магазин. Теперь ей казалось почти неприличным, что дерево знает всё это дольше неё.
Наконец землемер выпрямился.
— По архивной схеме и по фактическим старым отметкам граница шла ближе к участку Лосева, — сказал он. — Перенос межи был, оформлен тогдашним правлением. В новом учёте, похоже, это не отразили как следует, потому что брали уже укрупнённый план без частной корректировки. Такое бывает. Но по пользованию и по подтверждающим бумагам Соколовы правы.
Людмила Васильевна кивнула.
— Значит, забор переносится.
Игорь сжал челюсти.
— За чей счёт?
— За счёт того, кто поторопился, — ответила председательница.
Несколько секунд он стоял молча. Потом сказал:
— Ладно. Переделаем.
Сказал так, будто не согласился, а бросил под ноги кость. Но этого было достаточно.
Егорова подошла к тётке.
— Галя, ты уж не держи. Я правда не знала, что он вот так полезет. Думала, поставит по старому заборчику и всё.
— Да что уж теперь, — сказала тётка. — Лучше скажи сыну своему, пусть малину не у самого прохода сажает. Опять потом все будут путаться.
Это было почти миролюбие. По тёткиным меркам — точно.
Игорь ушёл к сараю за инструментом, не глядя ни на кого. Нина смотрела ему вслед и вдруг поняла, что злость у неё почти прошла. Осталась усталость и какое-то новое, твёрдое чувство — не торжества, а выпрямления. Будто они не только землю отстояли, но и что-то другое, более старое, что давно в семье лежало криво.
Что возвращают не деньгами
После комиссии они вдвоём перенесли скамейку под яблоню. Солнце наконец вышло, земля начинала подсыхать. Со стороны соседнего участка слышалось скрежетание металла — рабочие снимали один из уже поставленных листов и переставляли.
Нина принесла из дома подушку на скамейку для тётки и свою чашку кофе. Тётка села, вытянула ноги и поморщилась — поясница всё-таки давала о себе знать.
— Болит? — спросила Нина.
— А ты думала, я от радости такая кривая по утрам?
Нина уселась рядом на перевёрнутое ведро.
— Тёть Галь.
— М?
— Давайте участок оформим нормально. На двоих.
Тётка посмотрела на неё боком.
— С чего вдруг?
— С того, что я не хочу дальше жить, как будто вас тут нет. И не хочу, чтобы потом опять кто-то кому-то велел забыть.
Галина Петровна повертела в пальцах сухую травинку.
— На двоих, говоришь.
— Да.
— А муж твой что скажет?
— Во-первых, он мне не муж уже почти три года. Во-вторых, он про эту дачу вспоминает только когда шашлык хочет. Обойдётся.
Тётка хмыкнула.
— Вот и хорошо, что развелась. Он у тебя тоже любитель был всё на готовое.
— Был.
Они помолчали. Над яблоней гудела пчела. У дальнего забора соседский мальчишка что-то кричал собаке.
— Я не из-за бумаг вам это говорю, — сказала Нина. — Не чтобы откупиться. Просто… неправильно это. Вы всю жизнь как будто в стороне стояли от своего.
— Я и стояла. Сама partly… — Тётка осеклась, мотнула головой. — Сама виновата. Надо было раньше рот открыть.
— Откроем сейчас.
— Сейчас легче, — признала она. — Сейчас вы уже взрослые, а я устала бояться, что меня назовут меркантильной старой девой.
Нина повернулась к ней.
— Кто вас так называл?
— Да какая разница. Важно, что я слушала.
Она сказала это спокойно, и Нина вдруг увидела не ту тётку, которая всегда всех строила на грядках, а женщину, которая много лет сама себя уговаривала не обижаться всерьёз.
Нина положила ладонь поверх её руки.
— Хватит, — сказала она. — Давайте уже по-нормальному.
Галина Петровна не отдёрнула руку.
Тетрадь легла на новый стол
Вечером они разобрали чулан. Не потому, что было срочно, а потому, что после таких дней хочется двигать вещи, вытаскивать на свет забытое, стряхивать не только пыль.
Нина вынесла на двор пустые банки, старую лампу без плафона, коробку с ржавыми гвоздями. Тётка перебирала на пороге тряпки, то и дело говоря: «Это оставь. Это в мусор. Это ещё сгодится под укрытие роз». Из чулана вышла половина прошлого века: эмалированный чайник с отбитыми боками, школьный ранец Нины, поломанная ракетка для бадминтона, даже старый отцовский складной стул.
Когда полки освободились, тётка вынесла из дома небольшой столик с одной шатающейся ножкой. Нина подложила под неё сложенный картон. Стол поставили на веранде, у окна.
Тетрадь Галина Петровна положила в самый верхний ящик этого стола. Не обратно в чулан, не под таз, не в газету. Просто в ящик, где лежат нужные бумаги.
— Пусть будет под рукой, — сказала она.
Нина кивнула.
С улицы донёсся глухой удар: у Лосева снимали последний лист, поставленный не там. За ним послышался голос председательницы, уже спокойный, без вчерашнего раздражения. Значит, дело и правда довели до конца.
Нина вышла на крыльцо. Между их участком и соседским снова тянулся открытый воздух, только столбы стояли чуть дальше, как и должны были стоять. Яблоня оказалась на своём месте, и от этого казалась выше.
Тётка подошла сзади, встала рядом.
— Видишь, — сказала она. — Один метр двадцать сантиметров. А сколько из-за них жизни.
— Не из-за них, — ответила Нина. — Из-за того, что молчали.
Галина Петровна не возразила.
Потом повернулась и пошла к веранде, уже по-хозяйски, чуть шаркая, но всё равно быстро. На ступеньке обернулась:
— Завтра поедем в город, к нотариусу. Раз уж ты такая решительная.
— Поедем, — сказала Нина.
— И смотри у меня, не передумай.
Нина улыбнулась.
— Не передумаю.
Тётка кивнула, будто ждала именно этого, и скрылась в доме. А Нина ещё постояла у крыльца. Вечер тянул от земли сыростью, от сирени — сладким, от раскрытой веранды — чаем и старой древесиной. За новым, уже переставленным забором стихли голоса. На их участке было тихо так, как бывает после долгой, наконец-то сказанной правды.
И в этой тишине ничего уже не хотелось задвинуть подальше, завернуть в газету и спрятать до лучших времён.
