Чужая лестница
К вечеру мартовский снег стал рыхлым и грязным, как старая вата. Вера поднялась по скрипучим ступеням на крыльцо, стряхнула с сапог серую кашу и уже потянулась к ручке, когда дверь распахнулась раньше, чем она успела постучать.
Валентина Григорьевна стояла в проёме в своём бордовом вязаном жилете, туго затянутом на полной талии, и смотрела так, будто Вера пришла не домой, а с проверкой из какой-нибудь неприятной инстанции.
— Наконец-то, — сказала хозяйка и посторонилась ровно настолько, чтобы Вера смогла пройти в сени. — Разговор есть.
Вера сняла шапку, провела ладонью по влажным волосам и только тогда заметила: на табурете у стены стояла её синяя дорожная сумка. Пустая. Просто стояла, расправленная, как напоминание.
— Что-то случилось? — спросила она, уже чувствуя, как неприятно холодеет между лопаток.
Валентина Григорьевна закрыла дверь, щёлкнула задвижкой и, не глядя на Веру, поправила висящий на гвозде фартук.
— Случилось. Комнату освободишь к субботе.
Сказано это было ровно, без крика, без суеты, почти буднично. Оттого и ударило сильнее.
Вера не сразу поняла смысл. Она стояла в узких сенях, где пахло мокрой одеждой, капустой и печной гарью, и смотрела на хозяйку, как на человека, заговорившего на незнакомом языке.
— Как к субботе? — тихо переспросила она. — Сегодня четверг.
— Я в курсе, какой сегодня день. — Валентина Григорьевна поджала губы. — Мне нужно помещение. Сын приедет с женой. Им негде остановиться.
— Но вы же говорили, что они только летом собирались.
— Теперь раньше.
— Я заплатила за месяц вперёд.
— Верну за остаток.
С кухни донёсся звон ложки о стакан. Значит, Елена Матвеевна ещё не легла. Вере почему-то стало легче от одного этого звука, будто в доме был хоть кто-то, кто дышал не в такт Валентине Григорьевне.
— Мне некуда за два дня, — сказала Вера и сама услышала, как жалко это прозвучало.
— А это не моя забота, — отрезала хозяйка. — Я тебя предупреждаю по-хорошему. Без сцен.
Вера хотела ответить резко, но слова застряли. За последние два года она так устала от чужих дверей, чужих правил и чужого недовольства, что даже возмущение выходило у неё каким-то бледным.
Она прошла из сеней в коридор. Слева была кухня с занавеской вместо двери, дальше — комната Валентины Григорьевны, справа — лестница наверх, в её тесную мансарду. Половицы под ногами привычно прогнулись. Всё было на месте: ведро у печки, полосатая дорожка, таз с яблоками под окном. Только дом вдруг перестал быть убежищем и снова стал чужим.
Из кухни выглянула Елена Матвеевна.
— Вера пришла? — спросила она, прищурившись. — А я думаю, кто снег нанёс.
Ей было под восемьдесят, но голос оставался молодой, с колючей ясностью. Она сидела у стола в шерстяной кофте, накинув на плечи серый платок. Перед ней стоял стакан чая в подстаканнике.
— Пришла, — ответила Вера, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Иди сюда. У меня сушек полно, я одна их всё равно не съем.
Валентина Григорьевна недовольно повела плечом, но промолчала.
Вера сняла пальто, повесила его на крючок у лестницы и прошла на кухню.
Чай в чужом доме
Кухня была длинная, узкая, с двумя окнами: одно выходило во двор, где чернела старая яблоня, другое — к калитке. У стены стоял буфет с мутным стеклом, под окном — раковина, справа от печки — стол. Елена Матвеевна сидела спиной к окну, так что свет падал ей на руки: сухие, узловатые, но аккуратные, с тонким золотым кольцом на безымянном пальце.
Вера села напротив.
— Устала? — спросила старуха.
— Нормально.
— Не ври. У тебя глаза, как у человека, которого опять хотят пересадить с места на место.
Вера невольно улыбнулась.
— Вы всё слышали?
— У меня слух хуже, чем раньше, но не настолько, чтобы в собственном доме не расслышать, как меняют чужую судьбу.
Она сказала это тихо, но Вера всё же подняла глаза на занавеску. За ней в коридоре шуршала хозяйка.
— Не начинайте, Елена Матвеевна, — донёсся оттуда сухой голос. — Я и так день на нервах.
— А ты не командуй из-за тряпки, — беззлобно отозвалась старуха и повернулась к Вере. — Ешь сушки. У тебя от нервов щеки впали.
Вера взяла одну, раскрошила в пальцах.
Она поселилась в этом доме в начале зимы. После развода перебралась из областного центра в маленький городок, где была библиотека с вакансией и хоть какой-то шанс начать без постоянных встреч на улице с бывшим мужем и его новой самоуверенной жизнью. Денег было немного. Съёмная комната в кирпичной пятиэтажке ей оказалась не по карману, и кто-то на работе дал адрес Валентины Григорьевны: частный дом, чисто, недорого, без лишних расспросов.
Расспросы всё же были. И правила были. Не стирать после десяти. На кухне долго не сидеть. Гостей не приводить. Свет наверху гасить вовремя. Но Вера тогда была в том состоянии, когда благодарен даже за суровость, если она идёт в комплекте с крышей над головой.
Елена Матвеевна появилась для неё не сразу. Первые недели старуха почти не выходила из своей комнаты у кухни. Потом однажды Валентина Григорьевна уехала в поликлинику, а чайник на плите засвистел так, будто в доме случился пожар. Вера заглянула на кухню, увидела растерянную Елену Матвеевну с прихваткой в руке, сняла чайник, разлила чай — и с тех пор между ними завязалось что-то большее, чем соседство.
Старуха просила почитать ей вслух, потому что глаза уставали. Вера приносила из библиотеки книги, сидела по вечерам на краю табурета и читала то Трифонова, то Астафьева, то старые журналы, где Елена Матвеевна почему-то особенно любила рубрики с советами по саду. Иногда они просто молчали. Это тоже было хорошо.
— Вы знали, что она меня выставит? — спросила Вера, глядя в чай.
Елена Матвеевна помолчала.
— Догадывалась.
— И ничего не сказали?
— Хотела сначала сама понять, до какой степени у Валентины хватит бесстыдства.
— Это ведь ваш дом, да?
Старуха медленно подняла глаза.
— А чей же ещё?
Вера сглотнула. Этот вопрос давно крутился у неё в голове. Домом распоряжалась Валентина Григорьевна: брала с Веры деньги, выдавала распоряжения, ругалась на дрова, принимала соседок. Но документы Вера, конечно, не видела. А Елена Матвеевна всё время называла дом своим — не в том смысле, как иногда пожилые люди называют своим всё, где давно живут, а иначе, глубже.
— Тогда почему… — начала Вера и осеклась.
— Потому что я долго позволяла, — спокойно сказала старуха. — А когда долго позволяешь, люди начинают думать, что это им полагается.
За занавеской стукнула дверца буфета. Валентина Григорьевна вошла на кухню, взяла из шкафа пустую банку и, не глядя на них, сказала:
— Елена Матвеевна, вам таблетки в восемь. Не забудьте. А ты, Вера, чемоданы лучше заранее достань, чтоб потом ночью не суетиться.
Банка звякнула о край раковины. Валентина Григорьевна вышла.
Елена Матвеевна проводила её взглядом и усмехнулась одними губами.
— Ты сегодня наверх не торопись, — сказала она. — Потом мне поможешь бинт на ноге перемотать.
— Конечно.
Бумага в ящике
После ужина Валентина Григорьевна ушла к соседке — это Вера поняла по тому, как хлопнула входная дверь и как стих в коридоре её тяжёлый, уверенный шаг. В доме сразу стало просторнее.
Вера поднялась к себе, посидела на кровати в мансарде, глядя на косой потолок, на чемодан под стулом, на сложенный плед. Всё её имущество здесь умещалось без труда. От этого было особенно горько.
Потом она спустилась обратно. Из коридора был виден край кухонного стола и жёлтый круг света от абажура. Елена Матвеевна уже ждала с бинтом на коленях.
— Проходи, — сказала она. — Ножницы в верхнем ящике буфета, справа. У Валентины, как всегда, всё вперемешку.
Вера подошла к буфету. Верхний ящик заедал; пришлось потянуть сильнее. Внутри оказались клубки шпагата, старые квитанции, катушки ниток, упаковка таблеток, потрёпанный календарик и пластиковая папка с документами, лежавшая поверх всего, будто её сунули наскоро.
Ножницы блеснули в глубине. Вера отодвинула папку в сторону, ухватилась за лезвия — и взгляд зацепился за первую страницу.
Она даже не сразу поняла, что именно увидела. Белая плотная бумага, печать, длинное официальное название, а ниже — адрес дома. Тот самый: улица Лесная, дом семь.
Вера машинально вытащила папку.
— Что там? — спросила Елена Матвеевна.
Но Вера уже не слышала. На второй строке крупно было напечатано: «Договор дарения жилого дома и земельного участка». Ниже шли данные дарителя — Елены Матвеевны Морозовой. Ещё ниже — данные одаряемого.
Вера перечитала свою фамилию дважды.
Сначала она решила, что ошиблась. Потом у неё перехватило дыхание так, что пришлось опереться ладонью о буфет.
— Елена Матвеевна… — выговорила она. — Что это?
Старуха не удивилась. Только чуть сдвинула платок на плечах.
— То, что ты увидела.
— Но здесь… моё имя.
— Я читать пока ещё умею.
Вера повернулась к ней.
— Это шутка какая-то? Нет, подождите… Это нельзя… Вы… Почему?
Елена Матвеевна вздохнула.
— Сядь сначала. А то ещё уронишься, и Валентина скажет, что я тебя добила документами.
Вера положила ножницы на стол, папку прижала к груди и села.
Сердце колотилось до боли. Она никогда в жизни не держала в руках ничего столь важного и одновременно столь невозможного. Чужой дом. Дарственная. Своё имя. Всё это вместе никак не укладывалось.
— Я не возьму, — выпалила она.
— А я разве сейчас у тебя спрашиваю? — спокойно сказала Елена Матвеевна. — Я тебя сначала в известность ставлю.
— Но с какой стати?
— С такой, что это мой дом. И я сама решаю, кому его оставить… — Она поймала её взгляд и поправилась: — Кому его отдать при жизни. Пока у меня голова ясная и руки ещё подписывать могут.
Вера положила папку на стол.
— Ваш сын знает?
— Сын знает только то, что ему удобно. А Валентина и того меньше. Они с осени меня тормошат: то половину дома на них перепиши, то участок продай, то «всем будет проще, если оформить заранее». Я смотрела, слушала. Потом ты появилась. И всё стало очень понятно.
— Я просто снимаю комнату.
— Не только. Ты человеку воду подаёшь, когда он сам до кружки не дотягивается. Ты не гремишь дверями. Не считаешь, сколько раз я ночью кашлянула. Ты книги мне читаешь так, будто мне ещё есть зачем слушать. Это, Вера, не «просто».
Вера опустила глаза. Ей вдруг стало жарко.
— За это дом не дарят.
— За это и не дарят, — согласилась старуха. — Дом не за доброту. Дом — за надежду.
Что Елена Матвеевна решила
Они долго говорили. За окном ветер тёрся о ставни, на плите тихо покрякивал чайник, а в коридоре тикали часы с кукушкой, давно уже без кукушки, только с голосом механизма.
Елена Матвеевна рассказывала негромко, без жалоб, будто перебирала ящик с бельём и складывала по местам то, что давно сбилось в кучу.
Дом этот ей достался от родителей. Потом она с мужем пристроила кухню, веранду, баню. Сын вырос, уехал в город, женился на Валентине. Годы шли, приезжали всё реже, зато каждый разговор всё чаще сводился к одному: «Мама, вам тяжело одной. Мама, зачем вам такой дом. Мама, надо думать наперёд».
Когда Елена Матвеевна поскользнулась во дворе и повредила ногу, Валентина переехала к ней якобы помочь. Помощь быстро обернулась хозяйничаньем. Деньги от аренды Верины комнаты Валентина брала сама. Соседям говорила: «У нас всё на мне». Сын приезжал по выходным, кивал, вздыхал, обещал весной «решить вопрос окончательно».
— Они дом решили уже без дома, — сказала Елена Матвеевна. — А дом, между прочим, не кастрюля. Он всё слышит.
Вера молчала.
— Я к нотариусу ездила ещё на прошлой неделе, — продолжала старуха. — Оформила. С условием, что я живу в своей комнате сколько хочу, а ты меня из этого дома не выставишь, даже если мы поссоримся из-за сахара.
— Мы не поссоримся из-за сахара, — машинально сказала Вера.
— Это ты сейчас так думаешь. — Старуха усмехнулась. — Но бумага пусть будет. Бумага людей дисциплинирует.
— Валентина Григорьевна знает?
— Нет. Я копию в сумке держала, хотела тебе самой показать спокойно. А она сунулась, начала шуровать: «Что за папка, что за бумаги». Видимо, вытащила и в ящик спрятала, чтобы после посмотреть. Только читать, видно, не стала. Иначе б не стала так уверенно тебя выгонять.
Вера провела пальцами по краю стола.
— Я не могу принять такой подарок.
— Можешь, — жёстко сказала Елена Матвеевна. — И примешь. Не потому, что тебе повезло. А потому, что я не позволю этим двоим дожимать меня до последнего вздоха… — Она осеклась, махнула рукой. — Слова какие нехорошие лезут. Словом, не позволю. Мне нужен рядом не наследник, а человек.
Вера поднялась, прошла от стола к окну, потом обратно. Из кухни она вышла в коридор, постояла у лестницы, потом снова вернулась. Всё это казалось сном, в котором тебя неожиданно назначают хранителем чужой жизни.
— А если ваш сын будет оспаривать? Скандалить? Мне это не по силам.
— А ты думаешь, я дарственную подписала, чтобы потом в угол села и дрожала? — Елена Матвеевна глянула с такой сухой насмешкой, что Вера невольно улыбнулась. — Завтра вместе поедем. Куда надо, там и подтвердим. Только сначала Валентине скажем. Хочу посмотреть на её лицо. Я, может, из вредности ещё живая.
И в этот момент хлопнула входная дверь.
Обе замолчали.
По коридору прошли быстрые шаги. Валентина Григорьевна сняла в сенях сапоги, шумно поставила сумку на табурет и уже через секунду отдёрнула кухонную занавеску.
Её взгляд сразу упал на папку в руках Веры.
Лицо у неё переменилось так быстро, что Вера даже запомнила это как отдельное движение: сначала раздражение, потом испуг, потом злость.
— А это кто разрешил трогать? — спросила она резко.
— Моё лежало в моём доме, — сказала Елена Матвеевна. — Я и разрешила.
Валентина Григорьевна шагнула к столу.
— Дайте сюда.
Вера инстинктивно прижала папку к себе.
— Не дам, — сказала она тихо.
Ночь без прежнего страха
Ссора вышла не громкой, а страшной именно своей бытовой настоящестью.
Валентина Григорьевна не орала. Она говорила быстро, сипло, наступая словами, как тяжёлой обувью: что Вера пришлая, что втерлась в доверие, что старого человека легко запутать, что «мы для неё всё, а она вот как», что сын узнает, и всем мало не покажется.
Елена Матвеевна сначала слушала, потом выпрямилась на стуле и сказала:
— Замолчи.
И столько в этих двух словах было прежней хозяйки, прежней силы, что Валентина Григорьевна осеклась.
— Ты тут помощницей жила, — продолжала старуха. — А не наследницей. Деньги за комнату брала — вернёшь. Девчонку выгонять решила — не выйдет. Ещё раз полезешь в мои бумаги без спроса, сама уйдёшь через калитку быстрее, чем Веру выпроводить собралась.
Валентина Григорьевна побелела пятнами.
— Значит, так? — сказала она. — Значит, чужой бабе дом, а родному сыну шиш?
— Родной сын хотел сначала дом, а потом мать, если место останется, — сухо ответила Елена Матвеевна. — Я всё правильно поняла.
Валентина Григорьевна метнулась к двери, потом обернулась:
— Я Сергею сейчас позвоню.
— Звони, — сказала старуха. — Громкую связь включи, чтобы я тоже послушала, как он вспомнит про мать, когда запахло недвижимостью.
Когда хозяйка ушла к себе и в соседней комнате заговорил телефон — сердито, захлёбываясь словами, — Вера поняла, что дрожит. Не от холода. От того, что впервые за долгое время не отступила.
Она помогла Елене Матвеевне подняться, проводила её из кухни в комнату. У кровати поправила плед, поставила на тумбочку воду и таблетки.
— Вы уверены? — спросила Вера уже в дверях.
— Я бы тебя не втягивала, если бы не была уверена, — ответила старуха. — Иди спать. Завтра день будет длинный.
Наверху, в своей комнате, Вера не разделась сразу. Села на кровать, держа папку на коленях. Через стену глухо гудел ветер. Снизу иногда долетал голос Валентины Григорьевны, потом тяжёлые шаги, потом дверца шкафа. Но страха, который жил в Вере с развода — липкого, привычного, заставлявшего заранее уступать, — этой ночью не было.
Было другое: тревога, да. Неверие. И ещё какое-то осторожное, болезненное чувство, очень похожее на достоинство.
Пятница
Утром в доме стояла тишина натянутая, как бельевая верёвка перед грозой.
Вера спустилась с лестницы. В коридоре пахло жареным луком. Валентина Григорьевна сидела на кухне у окна и чистила картошку с такой яростью, будто каждая картофелина была чьей-то виной. На Веру она не посмотрела.
Елена Матвеевна уже была одета: тёмное платье, тёплый кардиган, платок аккуратно заколот на груди булавкой.
— Поедем после десяти, — сказала она. — Сосед Витя обещал на машине подбросить.
— Никуда вы не поедете, — не поднимая головы, бросила Валентина Григорьевна. — У вас давление.
— Моё давление — не твой главный шанс, не надейся.
Вера прошла к раковине, налила воду в чайник. Из окна кухни было видно калитку и дорогу. Снег за ночь осел, по краям дорожки выступила прошлогодняя трава.
После десяти действительно приехал сосед Виктор Петрович на своём старом «Логане». Он загудел у калитки, и Вера, выйдя из кухни в коридор, подала Елене Матвеевне пальто. Та сама всунула руки в рукава, будто нарочно показывала: ещё может.
Валентина Григорьевна пошла следом до сеней.
— Если вы это сделаете, Сергей сюда больше не приедет, — сказала она в спину свекрови.
Елена Матвеевна, уже стоя у двери, обернулась.
— А он приедет не ко мне. Он приедет к дому. Разницу почувствуй.
Они вышли на крыльцо.
Дальше всё случилось не быстро, не киношно. Был кабинет с пластиковыми стульями. Был молодой мужчина в очках, который внимательно читал бумаги и дважды уточнял у Елены Матвеевны, понимает ли она, что делает. Была Вера, которая всякий раз хотела сказать: «Нет, не надо», — и всякий раз замолкала, потому что видела прямую, почти упрямую спину старухи.
Потом был ещё один стол, ещё подписи, ещё ожидание. Когда они вышли на улицу, Елена Матвеевна устала так, что пришлось присесть на лавку у здания.
— Всё? — спросила Вера.
— Всё, что от меня требовалось, — ответила она. — Теперь бумаги поедут дальше без моего участия. И это, признаться, лучшая новость за весну.
Вера села рядом.
— Вы ведь могли отдать дом сыну, а со мной просто поговорить… помочь с жильём, с деньгами… Зачем так?
Елена Матвеевна посмотрела на неё не сразу.
— Потому что деньги кончаются. Жильё снимают. Разговоры забываются. А дом — это не только стены. Это место, где человека либо терпят, либо ждут. Я не хочу, чтобы после меня в этом доме терпели друг друга из расчёта.
Она положила ладонь поверх Вериных пальцев.
— И ещё потому, что ты, когда тебя сегодня выгоняли, всё равно первым делом спросила не про себя, а правда ли это мой дом. Я такие вещи замечаю.
Суббота без чемодана
Сергей приехал к полудню. Не один — с женой Оксаной, круглой, надутой, с недовольным лицом человека, которого сорвали с удобных выходных. Машину поставили у калитки так, что соседям всё было видно.
Вера в этот момент стояла в кухне и резала хлеб. Из коридора был слышен мужской голос, потом тяжёлый стук ботинок, потом резкое:
— Где она?
Вера положила нож. Елена Матвеевна, сидевшая у стола, не шелохнулась.
Сын вошёл на кухню без стука. Высокий, рыхловатый, похожий на мать только глазами. За ним в проёме остановилась Оксана, не снимая пуховика.
— Мама, ты что устроила? — начал Сергей с порога. — Мне Валя такого наговорила…
— А ты сначала поздоровайся, — сказала Елена Матвеевна.
Он замолчал на секунду.
— Здравствуй. Теперь можно спросить, что это за цирк с бумагами?
— Можно. Только не кричи. У меня от твоего крика решение не отменится.
Валентина Григорьевна уже стояла у плиты, сжав губы так, что они побелели.
— Он имеет право знать, — бросила она.
— И узнает, — сказала старуха. — Дом я подарила Вере.
Оксана ахнула — не театрально, а по-настоящему, от неожиданности. Сергей сначала усмехнулся, будто услышал глупость.
— Кому? Этой? — Он ткнул пальцем в сторону Веры.
— Пальцем не маши, — тихо сказала Елена Матвеевна. — Это во-первых. А во-вторых, не «этой», а Вере Алексеевне. Человеку, который в этом доме хоть раз спросил, чего хочу я.
— Да она тебя обработала! — взвился Сергей.
— Я тебя родила, а не вчера встретила, — сухо ответила мать. — И тебя знаю лучше, чем ты думаешь.
Сергей шагнул к столу, но Вера уже стояла между ним и Еленой Матвеевной. Она сама не успела понять, как это произошло. Просто увидела, как он подался вперёд, и вышла из-за стола.
— Не надо, — сказала она. — Кричать не надо. Бумаги подписаны. Вы можете спорить со мной сколько угодно, но при ней — не надо.
Сергей посмотрел на неё так, будто впервые заметил, что у этой тихой квартирантки есть лицо, голос и рост.
— Ты кто вообще такая? — спросил он.
Вера ответила не сразу.
— Я тот человек, которого ваша жена хотела выставить за два дня из дома, который ей не принадлежит.
В кухне стало очень тихо.
Оксана первой отвела глаза.
Сергей обернулся к Валентине Григорьевне.
— Ты сказала, всё почти решено.
— А я откуда знала, что она в обход семьи… — начала та и осеклась.
— Хватит, — сказала Елена Матвеевна. — Вы мне надоели оба. Валентина, деньги за комнату Вере отдашь сегодня. Сергей, ключи от сарая и гаража положишь на буфет. У тебя там всё равно только старый хлам. Своё заберёшь до вечера. И живите уже своей жизнью, а не моей.
— Это подлость, — прошептала Валентина Григорьевна.
Старуха даже не рассердилась.
— Нет. Подлость — это ждать, когда человек ослабнет, и считать его дом заранее своим.
Дом, который выбрал
К вечеру двор опустел. Сергей и Оксана уехали молча, загрузив в багажник коробки и две сумки. Валентина Григорьевна ушла к сестре, громко сказав в сенях, что «ноги её больше тут не будет». Но даже в этих словах не было прежней силы — один укол напоследок, не более.
Вера закрыла за ней калитку и постояла во дворе.
Снег местами стаял. От сарая тянуло сыростью. На ветках яблони уже набухали почки — едва заметные, но упрямые. Она прошла по дорожке к крыльцу и обратно, будто примеряясь к пространству не как жилец, а как хозяйка. От этого слова внутри всё ещё было неловко. Почти стыдно. И всё же — тепло.
Когда она вернулась на кухню, Елена Матвеевна сидела у окна и перебирала крупу: высыпала на тарелку гречку, выбирала тёмные зёрна, складывала в ладонь.
— Уехали? — спросила она.
— Уехали.
— И славно. А то я уже от их лиц устаю больше, чем от погоды.
Вера поставила чайник на плиту.
— Я вам постелю сегодня в большой комнате, — сказала она. — Там теплее. И от окна не тянет.
— Командовать начала? — проворчала старуха, но в голосе уже была мягкость.
— Начала.
— Ну и правильно.
Чайник зашумел. Вера достала две чашки, потом остановилась, открыла буфет, переставила банки, чашки, полотенца так, как было бы удобно им обеим, а не как когда-то решила Валентина Григорьевна. Это было мелкое дело, почти смешное. Но именно в нём вдруг проявилась новая тишина дома — не настороженная, не чужая, а своя.
Она разлила чай. Поставила одну чашку перед Еленой Матвеевной, вторую взяла себе.
— Я, наверное, ещё долго не поверю, — сказала Вера.
— И не надо быстро, — ответила старуха. — Дом тоже не сразу к человеку привыкает.
Вера подошла к окну. Во дворе темнело. На крыльце горела лампа, жёлтая, спокойная. В стекле отражались кухня, стол, чайник, платок на плечах Елены Матвеевны и она сама — уже без дорожной сумки у стены, без чемодана в голове, без этого вечного внутреннего «лишь бы не выгнали».
За спиной тихо звякнула ложка о чашку.
— Вера, — позвала Елена Матвеевна. — А почитай мне сегодня. Не про огород. Что-нибудь хорошее.
Вера обернулась, взяла с подоконника книгу, раскрыла наугад и вдруг подумала, что в этом доме ей впервые за много месяцев не надо просить остаться.
Она села к столу, поправила страницу и начала читать. А за окном, в темнеющем дворе, яблоня стояла как стояла — будто всегда знала, кому здесь в конце концов придётся пускать корни.
