Озеро, в которое смотрят не за тем
Автобус остановился у деревянного щита с выцветшей надписью «Сосновый берег». Дальше шла только накатанная грунтовка, запах нагретой хвои и вода между соснами — тусклая, тяжёлая, с серым вечерним блеском. Инна спустилась по ступенькам, придерживая сумку на плече, и сразу пожалела, что приехала.
Не потому, что турбаза оказалась хуже, чем на фотографиях. Наоборот: домики стояли аккуратными рядами, у столовой висели кашпо с петуниями, у проката лодок был выкрашен новый причал. Просто ей вдруг стало неловко от самой себя — от этого одинокого отпуска, который не отпуск, а попытка выдохнуть после учебного года, после городской жары, после пустой квартиры, где вечерами слишком отчётливо слышно, как тикают настенные часы.
Она поправила ремень сумки и пошла к административному корпусу. В открытых окнах пахло варёной картошкой, озёрной сыростью и чем-то ещё — чуть сладким, как в старых пансионатах.
У крыльца столовой стоял мужчина в тёмно-синей ветровке. Он наклонился к сидевшей на скамье женщине, поднял с пола её лёгкий серый платок и осторожно накинул ей на плечи, потому что с воды, видимо, потянуло холодком. Женщина подняла лицо, что-то сказала. Мужчина улыбнулся не во весь рот, а краем губ — знакомо, до боли знакомо.
Инна остановилась так резко, что сумка ударила её по бедру.
Павел.
Сначала она не поверила глазам. Потом увидела его руку — широкую, загорелую, с тем самым белёсым следом на костяшке, который он когда-то получил, чиня на даче ворота. Ошибиться было нельзя.
Он выпрямился, взял с лавки пластиковый контейнер и бутылку воды. Женщина встала следом. Невысокая, в бежевом кардигане и тёмной длинной юбке, неяркая, почти незаметная — если бы не то, как он смотрел, придерживая ей локоть на ступеньке.
Инна вдруг поняла, где видела эту неяркость раньше — не лицо, не фигуру, а само ощущение. В редких телефонных разговорах, в бумагах, в раздражавшем её словосочетании.
«Это дальняя бухгалтерия. У нас там сверка, задержусь».
«Не звони вечером, у меня дальняя бухгалтерия на проводе».
«Я к озеру на два дня не отдыхать, Инна, а с бухгалтерией разобраться».
Он говорил так много лет. Полушутя. Будто речь шла не о человеке, а о чём-то пыльном, служебном, безликом.
И вот эта «бухгалтерия» стояла рядом с ним живая, тихая, в серых кроссовках и с дешёвой матерчатой сумкой через плечо.
Павел поднял глаза и увидел Инну.
По лицу у него будто сквозняк прошёл. Удивление, потом напряжение, потом осторожность. Он чуть отпустил локоть женщины и сказал:
– Инна?
Она не ответила. Только кивнула администраторше в дверях корпуса и пошла внутрь, чувствуя, как у неё стягивает спину.
Домик под номером семь
В административном корпусе всё было по-старому, как в местах, где время ходит в тапках: стойка с журналом, ключи на длинных деревянных брелоках, в углу искусственная пальма, на подоконнике стопка брошюр про рыбалку и баню.
Инна подала паспорт. Женщина в очках нашла путёвку, выдала ключ и объяснила дорогу до домика: мимо столовой, потом по дорожке к берёзам, налево, где синий почтовый ящик.
Инна слушала и почти ничего не слышала. За стеклом двери мелькнула тёмно-синяя ветровка. Павел не вошёл. Видимо, остался на крыльце.
Она взяла ключ, расписалась в журнале и вышла с другой стороны корпуса, чтобы не сталкиваться с ним у входа.
Домик оказался маленький, но чистый: узкая прихожая, справа санузел, прямо — комната с двумя кроватями, столом у окна и старым холодильником под телевизором. На подоконнике стояла ваза с сосновой веткой. Кто-то, видимо, считал это уютом.
Инна поставила сумку на табурет, сняла льняной жакет и повесила его на крючок у двери. Под жакетом на ней была светлая блузка с коротким рукавом; от дороги липла к спине. Она открыла окно. Из окна был виден край озера между соснами и деревянная беседка, где уже гремели ложками отдыхающие.
Надо было умыться, переодеться, спуститься к ужину. Вместо этого Инна села на кровать и уставилась в пол.
Она не видела Павла почти год. После развода они общались только через короткие сообщения: про налог, про справку, про его оставшуюся у неё коробку с инструментами, которую он всё не забирал и всё же в конце концов забрал, не заходя — она вынесла на лестничную площадку, а он прислал сухое «спасибо». И всё.
Ей казалось, что за этот год внутри всё улеглось. Не простилось, нет, но хотя бы осело. А сейчас оказалось — нет. Достаточно было увидеть, как он поправляет чужой платок, и всё поднялось со дна: бесконечные его отлучки, запертый телефон, невнятные объяснения, раздражение на её вопросы, будто она не жена, а участковая.
Инна встала, подошла к умывальнику, набрала в ладони холодной воды. В зеркале над раковиной лицо было усталым и каким-то слишком внимательным. Она вытерлась полотенцем, достала из сумки расчёску, потом опять всё бросила.
За окном кто-то прошёл по гравию. Мужской голос. Женский — тихий, неразборчивый.
Инна закрыла окно.
За столом у прохода
В столовой было многолюдно и душно. У дальней стены стояла раздача, пахло гречкой, тушёной капустой и свежим укропом. Инна взяла поднос, получила котлету, салат из огурцов и компот в гранёном стакане. Столы были почти все заняты, и ей досталось место у прохода, близко к окну.
Она успела съесть несколько ложек салата, когда увидела их.
Павел и та женщина вошли со стороны веранды. На нём уже не было ветровки — только светлая футболка и джинсы. Женщина сняла кардиган и осталась в синем платье с мелким белым рисунком. На плечах платок всё равно лежал, аккуратно сложенный пополам.
Они не держались за руки. Не садились вплотную. Павел принёс ей поднос, поставил напротив, передвинул солонку ближе к её тарелке и сам сел сбоку, не рядом. Это почему-то задело Инну сильнее всего. В этих движениях не было суеты тайной связи. Была привычка заботиться.
Павел её увидел почти сразу. На секунду замер. Потом тихо сказал что-то спутнице. Та повернула голову.
Лицо у неё было самое обычное: бледное, усталое, с мягкими складками у рта. Волосы стянуты в низкий узел. Ни яркой красоты, ни вызывающего спокойствия победительницы. Такая женщина могла стоять в очереди за творогом, сидеть в районной поликлинике, вести учёт в какой-нибудь маленькой фирме — и никто бы её не запомнил. Только глаза были странные: не настороженные, а как будто заранее просящие не причинять лишнего шума.
Инна отвела взгляд первой.
Через несколько минут Павел подошёл к её столу. Он держал в руках пустой стакан, будто просто нёс его к мойке и случайно задержался.
– Ты одна приехала? – спросил он.
– А с кем мне быть?
Он коротко кивнул.
– У тебя домик какой?
– Зачем?
– Просто спросил.
– Седьмой.
– У нас третий, у воды.
«У нас». Инна медленно поставила ложку.
– Очень полезная информация, Павел.
Он устало потёр переносицу.
– Инна, не начинай.
– Я? – Она тихо усмехнулась. – Мне казалось, это не я много лет всё начинала. Ты же всё объяснил заранее. Бухгалтерия. Сверка. Озеро.
Он сжал стакан сильнее, чем надо.
– Ты ничего не знаешь.
– Разумеется. Я ведь никогда ничего не знала. Это у тебя лучше всего получалось.
Женщина за его столом не поднимала головы, но Инна видела боковым зрением, как она перестала есть.
Павел опустил стакан на край соседнего стола.
– Давай не здесь.
– А где? На пирсе? Очень символично выйдет.
Он хотел что-то сказать, но только выдохнул через нос.
– Ладно, – произнёс он тихо. – Как хочешь.
И ушёл.
Инна доела компот залпом, хотя он был приторный, тёплый и с привкусом алюминиевой кастрюли. Потом встала, отнесла поднос к мойке и вышла на улицу, пока у неё ещё хватало сил держать спину прямо.
Женщина у воды
К озеру вела тропинка между соснами. От столовой до берега было шагов сто, не больше. Доски причала за день нагрелись и теперь медленно отдавали тепло. У самого конца причала сидела женщина в синем платье — та самая. Кардиган лежал рядом, а платок она держала в руках и зачем-то разглаживала пальцами, будто от этого могли исчезнуть складки на ткани и на жизни.
Инна хотела развернуться, но женщина подняла голову.
– Простите, – сказала она. – Это вы Инна?
Голос у неё был ниже, чем ожидалось. Спокойный. Не робкий, а бережный.
Инна остановилась.
– Допустим.
– Я Лариса.
Она чуть подвинулась, освобождая место на краю причала, но Инна не села.
– Поздравляю, – сказала она. – Имя у бухгалтерии всё-таки есть.
Лариса не обиделась. Только посмотрела на воду.
– Я понимаю, как это выглядит.
– Правда? Тогда вам должно быть не слишком приятно.
– Неприятно, – согласилась Лариса. – Но, наверно, заслуженно. Он много врал.
Инна этого не ожидала. От готовности женщины не защищаться ей стало не легче, а труднее.
– Вы давно с ним? – спросила она, сама себе противная.
Лариса покачала головой.
– Я не с ним.
– Конечно.
– Нет, правда. – Она подняла взгляд. – Я его сестра.
Инна даже не сразу поняла смысл слов. Вода у свай мягко стукнулась о доски. Где-то левее мальчишки визжали у пляжа. Всё было на месте, только фраза не укладывалась.
– Какая сестра?
– По отцу.
Лариса отвела глаза.
– Мы не росли вместе. Познакомились уже взрослыми. Потом стали понемногу держаться. Не очень красиво, как вы теперь видите. Но уж как вышло.
Инна молчала.
Лариса провела ладонью по платку.
– Он не говорил о нас дома. Сначала потому, что его мать не хотела вообще слышать про другую семью. Потом потому, что чем дольше молчал, тем труднее было объяснить. А потом начались мои проблемы, и он придумал эту дурацкую бухгалтерию.
– Какие проблемы?
– Обыкновенные. – Лариса слабо улыбнулась. – Работа развалилась, потом я зацепилась за маленькую фирму, вела им бумаги удалённо. Он помог устроиться. Иногда ездил ко мне с документами, иногда просто привозил продукты, иногда вытаскивал из совсем нехороших историй. Но жене он всё это не мог рассказать. Или не хотел. Я не знаю.
– Почему не мог?
Лариса ответила не сразу.
– Потому что вы были против любой его родни?
Инна почувствовала, как холодеет лицо.
– Это он вам так сказал?
– Нет. Это я сама поняла из обрывков. Он как-то однажды приехал злой и сказал: «Я и так между двух берегов, а дома мне ещё объяснили, что чужие родственники в квартире не нужны». Может, он вас неправильно понял. Может, вы не это имели в виду. Но после того разговора он окончательно закрылся.
Инна попыталась вспомнить. И вспомнила.
Не конкретный день, а запах жареного лука на кухне, ноябрьскую сырость за окном и свой сорвавшийся голос. Они с Павлом тогда уже несколько недель ругались из-за его матери, которая в третий раз за осень собиралась «пожить чуть-чуть». Инна, вымотанная работой и его вечным отсутствием, сказала: «Мне ещё только твоей дальней родни по углам не хватало». Сказала в сердцах, не имея в виду никого конкретно. Просто всё сразу.
Павел тогда замолчал. Совсем. Она решила — дуется, как всегда. И пошла мыть посуду.
– Я не знала, что речь о человеке, – тихо сказала Инна.
– Он тоже не помог вам узнать, – ответила Лариса. – Он привык прятать то, за что ему стыдно. Меня, например.
Инна впервые посмотрела на неё не как на соперницу. У Ларисы были тонкие запястья, на правой руке — старые часы с потёртым ремешком. На коленях лежала папка с бумагами. Обычная картонная папка на резинке.
– Зачем вы здесь? – спросила Инна уже другим тоном.
– Он меня вывез на несколько дней от города. Мне надо решать, куда жить дальше. Я собираюсь уйти от мужа. Он вроде не самый плохой человек на свете, просто рядом с ним я за последние годы сделалась совсем маленькой. Павел сказал: «Поехали к озеру, хотя бы выспишься». Вот и вся романтика.
Она улыбнулась уголком губ.
Инна вдруг села рядом. Осторожно, чтобы доски не скрипнули слишком громко.
Что было сломано не изменой
Они сидели на причале молча, пока солнце, спрятавшись за сосны, не сделало воду металлической. Потом с тропинки послышались шаги. Павел подошёл к причалу, остановился в начале досок и не сразу решился идти дальше.
– Лариса, тебе холодно, – сказал он.
– Не холодно.
– Уже холодно.
Он всё же подошёл, протянул ей кардиган. Лариса надела его без спора. Инна смотрела на них и чувствовала странное: ревность ушла, а боль осталась. Только боль была уже не про любовницу. Хуже.
Павел сел на корточки у края причала, локтями на колени.
– Я не хотел, чтобы ты узнала так, – сказал он Инне.
– А как ты хотел? – спросила она. – На бумажке? Как всё остальное?
Он криво усмехнулся.
– Справедливо.
Лариса поднялась.
– Я пойду, – сказала она. – У меня в домике таблетки в сумке.
– Я провожу, – тут же сказал Павел.
– Сама дойду.
Она взяла папку, кардиган запахнула и пошла к тропинке. На повороте обернулась только один раз — не на Павла, а на Инну, будто извинялась за своё существование. Потом между соснами мелькнул синий подол платья, и её не стало видно.
Инна смотрела на воду.
– Значит, вот что это было, – сказала она. – Не любовница. Просто человек, о котором мне нельзя было знать.
– Не нельзя. – Павел взял с причала сосновую иголку, переломил её пополам. – Я струсил. Первый раз — когда понял, что мать мою от одного упоминания о той семье трясёт. Второй — когда увидел, как ты злишься на любое вторжение в дом. А потом это враньё стало удобным. Не хорошим, а именно удобным. Я всегда думал: позже скажу. В более подходящий момент. Когда всё уладится. Ничего не уладилось.
– Ты понимаешь, что я жила с ощущением, будто у тебя где-то другая жизнь?
– Понимаю.
– И молчал.
– Да.
Он сказал это без защиты. Не оправдываясь, не споря. И от этого было не легче.
Инна повернулась к нему.
– Самое противное знаешь что? Я ведь сейчас даже не могу толком злиться на неё. А на тебя могу. Потому что дело не в измене. А в том, что ты выбрал не доверять мне.
Павел кивнул.
– Да.
– Не «да»! – Она наконец повысила голос, и он отозвался на воде пустым эхом. – Ты всё время так делал, Паша. Решал за двоих. Что мне знать. Что мне не знать. Что я пойму. Что нет. А потом, когда я начинала дёргать из тебя хоть какие-то объяснения, ты смотрел так, будто я истеричка.
Он провёл ладонью по лицу.
– Я думал, если расскажу, станет хуже.
– Кому?
Он промолчал. Этого ответа оказалось достаточно.
– Тебе, – сказала Инна. – Станет хуже тебе. Потому что придётся объяснять, признавать, делить, терпеть чужую реакцию. А так можно было просто сделать из меня дуру, которая ревнует к бухгалтерии.
Павел сел рядом, не касаясь её.
– Наверно, да.
Несколько секунд они слушали, как у берега кто-то вытаскивает лодку, и мокрый борт скребёт по песку.
– Когда мы разводились, – сказала Инна уже тише, – я почти хотела, чтобы у тебя правда была любовница. Понимаешь? Это хотя бы было бы понятно. Гадко, но понятно. А так всё развалилось из-за твоих недоговорок, моих обид, вечной настороженности. Ни взяться, ни показать пальцем.
– Я знаю.
– Нет, не знаешь. Это как жить возле закрытой двери и годами слышать, что за ней кто-то ходит. И тебе всё время говорят: показалось.
Павел повернул голову к озеру.
– Лариса не виновата, – сказал он.
– Я уже поняла.
– Она вообще всегда больше всех виновата у нас выходила, хотя чаще всех молчала.
Инна усмехнулась без радости.
– Есть такие люди. На них удобно всё вешать, потому что они не умеют шуметь.
Ночной дождь
Ближе к ночи начался дождь. Сначала короткий, летний, потом затяжной. Крыши домиков зашуршали, дорожки потемнели, в свете фонарей между соснами повисла мокрая марля.
Инна лежала на кровати под тонким одеялом и не спала. В домике было душно. Она встала, накинула жакет поверх блузки, сунула ноги в кроссовки и вышла на веранду.
У третьего домика, ближе к воде, горел свет. Дверь была приоткрыта, и изнутри доносились голоса — не ссора, а напряжённый разговор вполголоса. Инна бы прошла мимо, но услышала:
– Паспорт у тебя где?
Это Павел.
– В папке был, – ответила Лариса.
– В какой папке?
– В серой. Я её на столе оставляла.
Пауза. Потом скрип стула.
– На столе нет.
Инна постучала в косяк, чтобы не пугать. Павел выглянул из домика. На нём была серая футболка и спортивные штаны. Вид у него был такой, будто он за последние десять минут постарел.
– Что случилось? – спросила Инна.
– Папка с документами пропала, – ответил он. – Паспорт, заявление, копии справок. Всё там.
Лариса стояла в комнате у стола. На ней был тот же синий халатик, который, видимо, заменял домашнюю одежду, волосы распущены и влажные у висков. На столе лежали рассыпанные чеки, упаковка таблеток, расчёска, ключ от домика. Папки действительно не было.
– Вы где были? – спросила Инна, входя в прихожую домика и прикрывая за собой дверь от дождя.
– После ужина гуляли. Потом сидели у меня. Потом я пошла к себе. Вернулась — папки нет, – сказала Лариса, и руки у неё дрожали так, что она прятала их в карманы халата.
Инна оглядела маленькую комнату: две кровати, стол у окна, тумбочка, стул. На спинке стула висел кардиган. На подоконнике — бутылка воды и яблоко. Под столом стояла сумка.
– Вы в столовую её брали? – спросила она.
– Да.
– На причал?
– Да.
– Потом?
– Потом… – Лариса зажмурилась. – Потом я заходила в медпункт за пластырем. Сумку брала, а папку, наверное, под мышкой держала. Или… не помню.
– Пошли искать по шагам, – сказала Инна. – Пока дождём не размыло и уборщица не нашла раньше нас.
Они взяли фонарик у администратора и пошли втроём: от домика к столовой, от столовой к причалу, потом к медпункту. Инна шла первой на участке между корпусами, потому что лучше видела в темноте. Павел с Ларисой шли позади. У столовой, под лавкой у крыльца, папки не было. На причале тоже. У медпункта дверь уже была закрыта.
Инна подошла к веранде административного корпуса. У входа стояла урна, рядом — деревянный ящик с объявлениями. Под ящиком на скамье лежала серая картонная папка, прикрытая газетой от дождя.
– Вот она, – сказала Инна.
Лариса выдохнула так шумно, что почти засмеялась, но вместо смеха у неё вышел сиплый всхлип. Она схватила папку, открыла, проверила документы.
– Всё на месте.
Павел опёрся ладонью о перила веранды и закрыл глаза на секунду.
– Ну и хорошо, – сказала Инна. – Значит, не пропала. Просто кто-то убрал с прохода.
Лариса прижала папку к груди.
– Спасибо.
– Не за что.
Они вернулись к третьему домику. У двери Лариса остановилась, посмотрела на них по очереди и вдруг сказала:
– Вы не думайте, что я из-за него с вами… ну… – Она запуталась, смутилась ещё сильнее. – Я просто давно поняла: когда мужчины молчат, женщины потом за это платят. Все. Каждая по-своему.
Инна ничего не ответила. Но уже у себя, закрыв дверь и снимая мокрый жакет, поняла, что запомнит именно эту фразу.
Утро, в котором ничего не надо выяснять
Ночью дождь вымыл воздух. Утром сосны пахли так густо, что у Инны закружилась голова, когда она вышла на крыльцо с кружкой кофе из автомата. Озеро стало совсем другим — светлым, почти стеклянным. На пляже никого не было, только женщина в оранжевой панаме раскладывала лежаки.
Инна дошла до беседки у воды. Через перила была видна дорожка от третьего домика. Оттуда шли Павел и Лариса. На ней были тёмные брюки, белая футболка и серый кардиган, папку она держала в холщовой сумке, сумка висела через плечо. Павел нёс термос.
Увидев Инну, они замедлили шаг. Пересекаться было неловко, но уходить в разные стороны — ещё неловче.
– Кофе гадкий? – спросил Павел, кивнув на бумажный стаканчик.
– Ужасный, – ответила Инна.
Лариса вдруг улыбнулась по-настоящему.
– У нас из термоса нормальный. Хотите?
Отказываться было глупо. Инна согласилась. Они сели в беседке: Лариса у стола, Павел на лавке сбоку, Инна напротив. Он разлил кофе по пластиковым кружкам. От термоса пахло кардамоном; этого Инна за Павлом раньше не замечала.
– Это не я, – сказала Лариса, заметив её взгляд. – Это он с недавних пор решил, что умеет варить вкуснее всех.
– Не с недавних, – тихо возразил Павел.
– А просто мне раньше не перепадало, – сказала Инна и сама удивилась, что сказала это без яда.
Пауза была короткой, но важной. В ней не было прежнего острого сопротивления.
– Я сегодня уезжаю после обеда, – сказала Инна. – И, наверно, это даже к лучшему. Не люблю длинные неловкости.
– Мы тоже, – отозвалась Лариса.
Павел держал кружку обеими руками.
– Инна, я хотел сказать…
– Не надо длинно, – перебила она. – Я не готова слушать разбор нашего брака на фоне лодочной станции.
Он кивнул.
– Тогда коротко. Я был трусом.
– Да.
– И несправедливым.
– Тоже да.
– Но я тебя не предавал в том смысле, в каком ты думала.
Инна посмотрела на воду.
– Знаешь, Павел, сейчас это даже не главная новость.
Он понял. Опустил глаза.
Лариса тихо встала.
– Я схожу за хлебом к столовой. Вы поговорите.
– Не надо, – сказала Инна.
– Надо, – мягко ответила Лариса и вышла из беседки на дорожку.
Теперь они остались вдвоём. Между ними на столе стоял термос, как маленький блестящий столбик чужой аккуратности.
– Ты мог сказать раньше, – сказала Инна.
– Мог.
– И мы, может быть, всё равно бы развелись.
– Может быть.
– Но тогда я бы хотя бы не таскала за собой это унижение. Что где-то есть женщина, ради которой ты умеешь быть внимательным.
Павел долго не отвечал.
– Я и с тобой умел, – сказал он наконец. – В самом начале. А потом… как будто всё время был где-то не весь. И дома не весь, и у Ларисы не весь, и на работе. Я всё растаскивал по кускам, лишь бы никому не объяснять. Так жить удобно первые полгода. Потом уже просто всё гниёт.
Инна усмехнулась.
– Очень образно.
– Как умею.
Она провела пальцем по бумажному стаканчику.
– Я не вернусь, если ты об этом.
– Я знаю.
– И даже не потому, что гордая. Просто у меня больше нет сил жить возле закрытых дверей.
– Понимаю.
На дорожке показалась Лариса с батоном в пакете. Она шла осторожно, чтобы не намочить край брюк в мокрой траве.
Инна поднялась.
– Ладно. Мне ещё вещи собирать.
Павел тоже встал, но не попытался её задержать.
– Инна.
Она обернулась.
– Спасибо, что вчера пошла искать папку.
– Это не тебе. Это ей.
– Знаю.
Когда вода становится просто водой
Перед отъездом Инна вышла к озеру ещё раз. Сумка уже стояла в домике у двери, ключ она должна была сдать через двадцать минут. На ней было светлое платье, поверх — льняной жакет. Волосы она собрала в низкий хвост, чтобы ветер не лез в лицо.
На причале Лариса кормила хлебом чаек. Павел стоял чуть поодаль, у перил, и не вмешивался. Чайки шумно дрались за крошки, а Лариса впервые за эти два дня смеялась — коротко, тихо, но без привычной оглядки.
Инна не пошла к ним. Она остановилась на дорожке между соснами. С этого места был виден и причал, и озеро, и край пляжа, где сушились перевёрнутые лодки.
Ей неожиданно стало спокойно.
Не легко — нет, до лёгкости было далеко. Внутри ещё оставалось много старого: уколы, стыд, злость на собственную слепоту, обида за те годы, когда она спорила не с человеком, а с его стеной. Но одна тяжёлая заноза всё-таки вышла. Не было никакой тайной победительницы, которой она проиграла. Была чужая запутанная семья, был трусость мужчины, была её собственная резкость, сказанная когда-то на кухне мимоходом и застрявшая у него как приговор. И было много молчания, которое сожрало больше, чем ссор.
Она постояла ещё немного, потом развернулась и пошла к домику. Из-под сосен тянуло смолой и влажной землёй. У крыльца седьмого домика Инна вынула из кармана телефон. Открыла старую переписку с Павлом. Там, выше, всё ещё висело его прошлогоднее «забрал, спасибо». Ниже — пустое поле для нового сообщения.
Она подумала, потом написала: «Коробка с твоими старыми фотоальбомами у меня на антресоли. На следующей неделе занесу в пункт выдачи рядом с твоей работой. Так всем проще».
Прочитала, убрала слово «всем», написала заново: «Так будет правильно».
И отправила.
Потом закрыла чат, убрала телефон в сумку, вошла в домик, взяла ключ с тумбочки и в последний раз оглядела комнату: смятое покрывало, пустую вазу на подоконнике, полоску света на полу.
Когда она вышла и заперла дверь, озеро за соснами блеснуло так, будто там ничего никогда не пряталось. Просто вода. Просто берег. Просто день, после которого уже не надо ничего выяснять.
