И вот вопрос, который мучает меня все эти полчаса: жизнь, которую я увидел, поднимающуюся по стеблю, защищающуюся шипами, вынашивающую бутоны и расточающую себя в цветении, — она закончилась в тот миг, когда нож отделил цветок от корня? Или она продолжается сейчас, здесь, в этом медленном, почти незаметном движении лепестков к краю стола, в этом тихом запахе, который становится все острее по мере того, как уходит влага? Кажется, я знаю ответ. Жизнь кончается не тогда, когда тебя срезают. Жизнь кончается тогда, когда перестаешь видеть в срезанной розе начало. Когда вместо того, чтобы проследить путь от корня до бутона, ты видишь просто предмет, стоящий в стакане, который пора выбросить. Я смотрю на розу, и она смотрит на меня, если у цветов вообще есть способность к такому жесту. И в этом взгляде — а он есть, уверяю вас, — нет ни упрека, ни просьбы. В нем есть то самое, что было в самом начале: молодой стебель, зелень, мягкость. И шипы, конечно. Куда же без шипов. Значит, живем.