В 1983 году в тихом пригороде Вашингтона, в округе Принс-Джорджес, открылось здание, о котором в газетах не написали почти ничего. Никакой ленточки, никаких речей. Пять массивных блоков с регулируемым микроклиматом общей площадью почти восемьдесят тысяч квадратных метров — и в них начали свозить то, чему давно не нашлось места в столице.
Это был Центр поддержки музеев — главный склад Смитсоновского института.
Сегодня в запасниках этого учреждения хранится около 155 миллионов единиц хранения. Цифра настолько абстрактна, что плохо воспринимается всерьёз. Попробуем иначе: на открытых экспозициях Смитсона одновременно представлено чуть больше одного процента от этого числа. Остальные девяносто девять — в темноте, за закрытыми дверями, на стеллажах, к которым большинство людей никогда не подойдут.
Вопрос «почему?» — совершенно законный. И ответ на него устроен куда сложнее, чем принято думать.
Как Смитсон превратился в государство внутри государства
Джеймс Смитсон, британский химик и минералог, умер в Генуе в 1829 году, оставив завещание, которое историки до сих пор считают одним из самых странных в истории благотворительности. Не имея ни жены, ни детей, ни видимых связей с Америкой — он там никогда не был, — Смитсон отписал всё своё состояние, около 100 000 золотых суверенов, Соединённым Штатам. С формулировкой: «на увеличение и распространение знаний среди людей».
Конгресс восемь лет спорил о том, принять ли этот дар вообще. Принял. В 1846 году появился Смитсоновский институт — изначально один красно-кирпичный «замок» на Национальной аллее. К нашему времени он разросся в конгломерат из девятнадцати музеев, зоопарка, одиннадцати исследовательских центров — и одного очень большого склада в Суитленде.
Финансирование идёт из федерального бюджета примерно на две трети. Совет попечителей наполовину состоит из членов Конгресса. Это делает институт юридически уникальной структурой: формально независимой, но фактически вросшей в государственный аппарат. И именно этот статус определяет, кто и как получает доступ к тем самым девяноста девяти процентам.
Пять блоков, восемьдесят тысяч метров, особый микроклимат
Центр в Суитленде — не просто большой склад. Это пять отдельных климатических «подов», каждый из которых поддерживает особые условия в зависимости от типа артефактов. В одном — около 15 градусов Цельсия для органики. В другом — пониженная влажность для металлических предметов. Отдельный блок — для коллекций, требующих постоянной заморозки.
Здесь хранятся насекомые. Очень много насекомых — около 35 миллионов экземпляров одной только энтомологической коллекции. Рыбы в формалиновых растворах. Образцы горных пород, в том числе фрагменты лунного грунта, доставленные экспедициями «Аполлон». Предметы быта коренных народов Америки. Картины, ожидающие реставрации. Архивные документы.
Доступ — по пропускам, с сопровождением сотрудников. Это стандартная практика для любого крупного музейного хранилища в мире: Лувр, Британский музей, Эрмитаж работают точно так же. Открытый доступ в запасники попросту несовместим с сохранностью коллекций.
Но в случае Смитсона есть несколько обстоятельств, которые делают тему заметно острее.
Кости, которые не хотели отдавать
В 1989 году Конгресс принял Закон о Национальном музее американских индейцев. А в 1990-м — Закон об охране могил и репатриации коренных народов (NAGPRA). Оба документа были направлены против явления, которое десятилетиями существовало в полной тишине.
К тому моменту в запасниках Смитсоновского института хранилось около 18 500 комплектов человеческих останков, принадлежавших коренным народам Америки. Черепа, скелеты, отдельные кости — всё это было собрано в XIX — первой половине XX века в рамках антропологических экспедиций. Часть — с раскопок. Часть — получена иными путями, которые современная этика оценивает весьма однозначно.
Принципиально важная деталь: институт долго сопротивлялся возврату. Официальная позиция звучала так: это научные коллекции, представляющие исследовательскую ценность. Племена настаивали на том, что речь идёт об их предках, и требовали погребения согласно традиции.
Процесс репатриации растянулся на десятилетия. По данным самого Смитсона, к 2010-м годам было возвращено лишь около трети. Остальное по-прежнему числится «в процессе идентификации» — эвфемизм, за которым скрывается бюрократический тупик, в котором застряли тысячи дел.
История с останками — не конспирология. Это задокументированный институциональный конфликт, до сих пор не разрешённый до конца.
Кеннивикский человек и пределы «нейтральной науки»
В июле 1996 года двое студентов, наблюдавших за гонками на каноэ в Кеннивике, штат Вашингтон, наткнулись в реке Колумбия на человеческий череп. Антропологи установили: останкам около 9 300 лет. Один из старейших и наиболее полно сохранившихся скелетов на территории Северной Америки.
Смитсоновский институт немедленно заявил о научном интересе к находке. Четыре местных племени потребовали передачи останков им — как предков, подпадающих под NAGPRA. Последовало девять лет судебных разбирательств. В 2004 году федеральный апелляционный суд постановил: генетические данные не позволяют однозначно установить связь скелета с современными племенами. Останки остались у учёных.
В 2016 году анализ ДНК всё-таки показал: Кеннивикский человек генетически ближе к коренным народам Америки, чем к любой другой ныне живущей группе. В 2017-м останки были переданы племенам и захоронены.
Этот эпизод — возможно, лучшая иллюстрация того, что происходит, когда в одной точке сходятся научный интерес, юридическая казуистика и вопросы, на которые антропология отвечает медленнее, чем хотелось бы всем сторонам.
Почему независимым учёным туда так сложно попасть
Смитсоновский институт не закрыт для внешних исследователей — это важно понимать. Ежегодно несколько сотен учёных со всего мира получают разрешение на работу с коллекциями в Суитленде. Процедура существует, она задокументирована.
Проблема — в её устройстве. Исследователь обязан доказать принадлежность к научному учреждению (то есть работать в университете или признанной исследовательской организации), обосновать цель запроса, получить одобрение куратора нужной коллекции — и дождаться ответа, который может занять месяцы. Независимые учёные без университетского прикрытия, журналисты, самостоятельные исследователи — для них барьер практически непреодолим.
Часть коллекций закрыта дополнительно: по соглашениям с правительствами других стран, по решениям о деликатном характере материалов или по причинам, которые институт публично не раскрывает. Запросы по Закону о свободе информации (FOIA) наталкиваются здесь на правовую серую зону: Смитсон является «федеральным трастом», а не федеральным агентством в строгом смысле, что создаёт неоднозначность относительно того, в какой мере FOIA к нему вообще применим.
Это не заговор. Это — институциональная непрозрачность, выросшая из полутора веков существования структуры, которая привыкла отчитываться только перед Конгрессом.
Что там есть на самом деле — и чего там нет
Слухи о гигантских человеческих скелетах, якобы спрятанных от общественности, циркулируют с начала XX века. В 1916 году антрополог Алеш Грдличка опубликовал подробный разбор подобных «находок»: в каждом случае речь шла либо о неверной атрибуции обычных останков, либо о журналистских преувеличениях, возникших задолго до того, как у репортёров появилась привычка проверять источники.
Грдличка, кстати, сам был фигурой неоднозначной — именно при его кураторстве коллекция человеческих останков разрослась наиболее агрессивно, а методы сбора материала порой вызывали вопросы даже у современников.
Реальное содержимое суитлендских хранилищ куда прозаичнее, но и куда ценнее конспирологических фантазий. Здесь находятся образцы биоразнообразия, которых уже не существует в природе: виды, исчезнувшие в XIX–XX веках, единственные в мире физические свидетельства того, как выглядели экосистемы до промышленной экспансии. Именно эта коллекция — а не мифические исполины — является главным аргументом в пользу того, что хранилище должно быть доступно для учёных максимально широко.
Большой вопрос без содержательного ответа
В 2019 году группа независимых историков науки направила в Смитсоновский институт развёрнутый запрос — о состоянии репатриации останков, о коллекциях под ограничительными соглашениями, о критериях закрытия отдельных фондов. Ответ пришёл через восемь месяцев: общие формулировки из пресс-релиза трёхлетней давности.
Вот, в общем-то, и вся суть проблемы. Не таинственные подвалы сами по себе — у любого крупного музея мира есть закрытые хранилища. Проблема в том, что структура, финансируемая из государственной казны и претендующая на роль хранителя национального наследия, выстроила систему, при которой содержательные вопросы о её деятельности остаются без содержательных ответов.
Девяносто девять процентов в темноте — это не заговор. Это организационная культура, которая никогда по-настоящему не сталкивалась с требованием быть прозрачной.
А как вы думаете: где проходит разумная граница между сохранением коллекций и открытостью к независимому исследованию? Это не риторический вопрос — музейное сообщество до сих пор не пришло к единому ответу.