За окном висел серый ноябрь, а в квартире было жарко, словно печка. Новые чугунные батареи, которые я так долго выбивала, грели нещадно. Я сидела на кухне, пила давно остывший чай и смотрела на стену в гостиной. Нежно-серые обои под лён, которые я сама выбирала, когда начинался этот бесконечный ремонт. Прямо над новым диваном, купленным, между прочим, на наши с Пашей деньги, висело огромное зеркало в позолоченной раме. "Для глубины пространства", – как сказала свекровь.
Вздохнув, я отставила чашку. На душе было серо, как за окном. Вчерашняя история выбила из меня всю жизнь. Казалось, я только что проснулась после долгого, приятного сна, и реальность ударила пощечиной.
В дверном проёме появился Паша. В новеньких шерстяных носках, которые, наверное, тоже были новыми. Он открыл холодильник, постоял, поглядел на содержимое, вздохнул и, так ничего и не выбрав, уставился на меня.
— Ты чего сидишь? – его голос прозвучал равнодушно, будто я была просто частью интерьера.
— Чай пью.
Он только хмыкнул и ушёл обратно в гостиную. Там уже гремел голос его мамы, Галины Ивановны. Обсуждала шторы. Мои шторы, конечно. Не то, что ей хотелось, но "уж ладно, раз взяли".
Мне нужно было начать с самого начала. Как я вообще оказалась в этой тёплой, красивой, но такой чужой квартире.
В Саратове у меня была своя квартира. Маленькая однушка, доставшаяся от бабушки. Я её сдавала два года, копила на что-то своё, на что-то лучшее. А потом встретила Пашу. Мы с ним, детьми – Дашей и Мишей – жили в трёшке свекрови. Нас было шестеро: я, Паша, дети, Галина Ивановна и её дочка Ленка. Ленка, которая только ела, спала и занимала ванную по три часа, видимо, считая её личной спа-зоной.
Полгода назад Галина Ивановна позвала меня на кухню «на чай». Я сразу поняла – просто так она меня не позовёт. Всё так и было.
— Лена, – начала она, – ты копишь деньги с бабушкиной квартиры, я знаю. А смысл? Цены такие, что ничего толкового не купишь, только в долги влезешь. У меня идея. Видишь, квартира сверху продаётся? Двушка. Если мы её с нашей объединим, лестницу пробьём – получится просторная пятикомнатная, метров двести! Вам с Пашей отдельный этаж сделаем, комната для детей будет. И пропишем внуков сразу. Ты просто вложишься. Как инвестиция. И заживём по-человечески.
Она говорила так искренне, будто это был лучший план на свете. И я, дура, поверила. Паша тоже уговаривал: "Лена, мама дело говорит".
Я отдала все. Три миллиона семьсот тысяч. До последней копейки. Полтора года я убила на этот ремонт: выбирала плитку, сантехнику, обои, ламинат, ругалась с рабочими, таскала материалы своей старой развалюхой, драила полы. А Галина Ивановна "руководила" – сидела с Ленкой, пила чай и вещала, что я делаю не так. Я терпела. Ради семьи, ради будущего, как мне казалось.
А вчера мы зашли все вместе в готовую квартиру. Свекровь, довольная, открыла дверь ключом: "Заходите в наше новое гнёздышко!" Всё сияло. Мои обои, моя плитка, мой ламинат. И тут Ленка, как маленький ребёнок, заявляет:
— Мам, а где моя комната? Та, с балконом?
— Тебе, доченька! – ответила свекровь.
Внутри всё похолодело.
— А где наша? – тихо спросила я. – Для нас с Пашей и детьми?
Галина Ивановна посмотрела на меня с удивлением, словно я спросила, где здесь выход в космос.
— Так Леночке же надо где-то жить. А вы с Пашей пока в зале, на диване-кровати, расположитесь. Детям в комнате рядом с кухней кроватки поставите. Вам много не надо, вы молодые.
Я перевела взгляд на Пашу. Он смотрел в пол.
— Галина Ивановна, – сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Какие договорённости? Про отдельный этаж, комнату для детей.
— Леночка, – она вздохнула и взяла меня за руку, – ну какие договорённости? Квартира моя и Пашина. Вас, конечно, никто не выгоняет. Живите. Но претензии… Это некрасиво. Ты нас деньгами попрекаешь?
Я отдёрнула руку.
— Я хочу понять: где мои три миллиона семьсот тысяч?
Из зала донёсся ленивый голос Ленки:
— Ой, началось. Кто тебя заставлял? Сама предложила. Тебе же лучше сделали: жильё в столице, прописка. А то бы так и сидела в Саратове.
Я посмотрела на Пашу. Он молчал.
— Паш, ты это слышишь?
— Лен, ну чего ты начинаешь? – буркнул он. – Мама не со зла. Не получилось с отдельным входом, технически сложно. Зато у всех жильё есть. Чего тебе ещё?
Я смотрела на чужого человека. Он знал всё с самого начала. И молчал.
Я не стала кричать. Просто ушла на кухню и снова села смотреть в окно. Чай остыл окончательно.
Вот уже вторые сутки я хожу по квартире как призрак. Свекровь старается быть милой, Ленка меня игнорирует, Паша делает вид, что ничего не случилось. Только дети радуются простору, прыгая по комнатам.
Я думаю. Уехать к маме в Саратов, в её старенькую хрущёвку, с детьми? И сказать, что муж и свекровь меня кинули? Унизительно. Остаться? Жить на диване и слушать, как Ленка по ночам смотрит свои сериалы?
Нет. Я не истеричка. Я сяду и всё посчитаю. Я спокойный человек. И я знаю, чего они боятся.
Галина Ивановна панически боится насекомых. Тараканов, муравьёв, моли. Это её детская фобия. Новый ремонт для неё – святое, стерильная зона. Паша боится скандалов на работе. Он карьерист, менеджер среднего звена, постоянно таскает начальников к себе домой, чтобы похвастаться. На субботу уже назначен ужин с важным москвичом – показать квартиру.
А над нами живут старики Петровы. Я с ними подружилась за время ремонта, советами помогала. У них старая стиральная машина, постоянно течёт, вентиль ржавый, еле держится.
Я встала, налила свежий чай и пошла к свекрови.
— Галь, я к Петровым схожу, узнаю, не надо ли помочь.
Она махнула рукой, не оборачиваясь.
Баба Нюра открыла дверь, обрадовалась. Я спросила про стиралку, она пожаловалась на течь.
— Баб Нюр, – сказала я тихо, – я вам новую машинку куплю. В подарок. Но вы мне поможете. В субботу вечером, в семь, постираете. Хорошо? Только откройте старый вентиль посильнее, чтобы вода хорошо шла.
Она смотрела непонимающе, но кивнула. Я ей плохого не желала.
В пятницу я купила самую дешёвую новую машинку. В субботу утром мы с бабой Нюрой её подключили, старую отключили, шланг оставили в ведре. Вентиль открыли.
Вечером свекровь пекла пироги на кухне, Паша носился с пылесосом, Ленка накрасилась и сидела в зале, строя из себя главную хозяйку. Я читала детям книжку.
Ровно в семь наверху зашумела вода. Минут через десять в коридоре, прямо над новой люстрой, начало расползаться мокрое желтоватое пятно.
— Галя! – крикнула я. – Потолок мокрый!
Она выбежала с полотенцем и застыла, глядя наверх. Лицо её стало такого же цвета, как и мокрое пятно. В этот момент в дверь позвонили – пришёл начальник.
Паша заметался. Открыл дверь, впустил гостя, а сам смотрит на потолок, с которого уже капает на блестящий ламинат. Начальник тоже смотрит.
— Трубы прорвало? – спокойно спросил он. – Авария?
— Сейчас разберёмся, – залепетал Паша. – Лена, сходи посмотри!
Я поднялась к Петровым. Баба Нюра сидела на кухне, а из-под стиралки текла вода. Я перекрыла вентиль.
— Сидите тут, я сама разберусь.
Вернулась в квартиру. В коридоре уже настоящее озеро. Свекровь стоит с ведром, но не вытирает – трясётся мелкой дрожью, глядя на потолок, боится, что оттуда полезут тараканы. Ленка тычет шваброй без толку. Паша завёл начальника в зал, но вода натекла и туда, подобралась под плинтус.
Я взяла тряпку, встала на колени и молча начала собирать воду.
— Кошмар! – причитала свекровь. – Ремонт новый! Всё пропало!
— Не паникуй, Галя, – сказала я. – Уберём, просушим. Лишь бы плесени не было.
При слове «плесень» она позеленела окончательно.
Вода текла минут двадцать. Комната, которую обещали моим детям, пострадала сильнее всех: обои вздулись, ламинат встал дыбом. Начальник, уходя, похлопал Пашу по плечу: «Бывает, главное, чтобы семья цела была». Но вид у Паши был уничтоженный.
Ночью, когда все разошлись по углам, Паша зашёл в детскую.
— Лен, это жесть, – сказал он тихо. – Шеф теперь думает, я клоун. И ремонт…
— Ничего, восстановите.
— Восстановим…
— Кстати, – я сделала паузу, будто вспомнила. – Я сегодня убиралась в твоём столе, искала зарядку. Нашла переписку твоей мамы с какой-то Тамарой. Забавно.
Я протянула ему телефон со скриншотом, сделанным с моего поддельного аккаунта. Там свекровь писала подруге: «Дура Ленка таскала деньги на ремонт, думала, комнату получит. А мы с Ленкой поселим её в прихожей, а её будущую комнату будем сдавать – метраж хороший. Пусть попрыгает».
Паша вчитался, лицо его вытягивалось. Он знал мамин стиль.
— Это… серьёзно?
— Не знаю, – пожала я плечами. – Может, шутила. Но ты маму знаешь.
Я встала и достала дорожную сумку. Начала складывать детские вещи.
— Ты чего? – испугался он.
— Уезжаю, Паш. К маме, в Саратов. Я тут приживалка. Мама пустит.
— Лена, погоди! Куда с детьми, ночью?
— А что мне тут ждать? Пока меня в прихожую выселят, а комнату сдадут?
Он заметался.
— Я… я с ней поговорю! Завтра!
— Зачем? Она твоя мать. А я кто? Дура, которая деньги платила.
— Ты моя жена!
— Жена? Тогда почему я должна спать на диване, а твоя сестра – в отдельной комнате с балконом?
Он открыл рот и закрыл. Я пошла будить детей. Паша побежал к матери. Оттуда сразу донеслись крики.
Я одела сонного старшего, закутала младшую в одеяло, взяла их за руки и вышла в подъезд. Свекровь выскочила из квартиры, растрёпанная.
— Ты что творишь? Детей заморозишь!
— Я уезжаю, Галя. Разбирайтесь сами. Квартира ваша, проблемы ваши. А я поеду туда, где меня за человека считают.
— В двушке у матери не поместитесь!
— Поместимся. Мы неприхотливые.
Я взялась за ручку двери. Тут подбежал Паша, бледный, злой.
— Лена, стой! Я всё решил. Мама… в общем, я сделаю дарственную на половину своей доли. Чтобы ты была уверена.
— Зачем мне твоя доля?
— Чтобы ты осталась! – крикнул он. – Помоги восстановить, ты же знаешь, как и что. Без тебя мы не справимся. И детям здесь школа рядом…
Я молчала. Свекровь смотрела на сына как на сумасшедшего. Ленка выглянула из-за двери и тут же спряталась.
— Я подумаю, – ответила я наконец. – Но пока ухожу. Поживу у мамы пару дней. Готовьте документы, если серьёзно. Нотариально. Половина именно от твоей доли. Иначе я завтра же позвоню твоему начальнику и расскажу, на какие деньги делался ремонт. И кто тут настоящая хозяйка.
Я вышла в подъезд. Дети жались ко мне, но молчали. На улице морозный воздух ударил в лицо, и я вдохнула его полной грудью. Свободно.
Паша не побежал следом. Он будет разбираться с матерью, успокаивать начальника, спасать репутацию. А завтра… кто знает, что будет завтра. Но сегодня я сделала первый шаг к своей настоящей жизни.
На следующий день, как и обещала, я не позвонила начальнику Паши. Вместо этого я направила ему письмо. Официальное, на бланке юридической фирмы, где когда-то подрабатывала, прежде чем вся моя жизнь превратилась в бесконечный ремонт. В письме кратко, но емко описывалась ситуация: миллионы, вложенные в квартиру, обещания, невыполненные, и, конечно, "несчастный случай" с потопом, спровоцированный, как бы невзначай, жильцами верхнего этажа, которые, по слухам, не очень-то и заботились о состоянии своей сантехники. Я даже приложила пару фотографий с мокрыми обоями и вздувшимся ламинатом.
Это был мой ход. Не прямой, но очень болезненный для Паши. Ему придётся объяснять своему начальнику, почему его новая "роскошная" квартира превратилась в развалину, и как это связано с его же семьёй. А если он захочет свалить всё на меня, прокуратура тоже может заинтересоваться, откуда взялись такие крупные средства на ремонт, если официально он работает на средней должности.
Пару дней я прожила у мамы. Серый Саратов казался мне сейчас такой родной и уютной крепостью. Дети быстро освоились, играли во дворе, дышали настоящим, а не кондиционированным воздухом. Паша звонил, но я не брала трубку. Назначал встречи. На одной из них, встретившись в нейтральном месте – кафе, где мы когда-то впервые поцеловались – я выложила ему все свои условия.
— Паш, я не прошу вернуть эти деньги. Я прошу вернуть мне мою жизнь. И детей. Ты или говоришь с матерью и Ленкой, переписываешь нам часть квартиры – хотя бы однушку, которую вы обещали детям – или я отправляю письмо твоему начальнику. И ещё, ты будешь платить алименты. С процентами.
Паша смотрел на меня, и в его глазах мелькнул не страх, а какая-то растерянность. Он, похоже, не ожидал, что я пойду до конца.
— Лена, так не делается… – начал было он.
— А так делается? – я кивнула на папку с документами, которую достала из сумки. – Я готова отправить это письмо в любой момент. И, знаешь, мой адвокат сказал, что у нас есть все шансы признать договор дарения недействительным, если доказать, что он был заключен под давлением.
Он вдруг смягчился.
— Лена… Я не знал, что ты такая…
— Сильная? – я усмехнулась. – А ты как думал? Что я буду молча терпеть, пока меня третируют?
В итоге, после долгих переговоров, угроз и уговоров, мы пришли к компромиссу. Галина Ивановна, пригрозившая вначале выкинуть нас с собачьей шерстью, смягчилась, когда я показала ей копию письма, которое собиралась отправить. Уж очень она боялась скандала и потери статуса. Ленка, понятное дело, была в ярости, но её мнение никого не интересовало.
Паша, под давлением обстоятельств и моих угроз, действительно оформил дарственную на ту самую комнату, которую обещали детям. Не отдельную квартиру, но хотя бы законное право на крышу над головой. И, да, он согласился на алименты.
Мы не вернулись жить в ту квартиру. Я осталась у мамы, а Паша, как оказалось, снял себе студию, чтобы "сохранить лицо" перед начальством. Его мама, Галина Ивановна, нашла себе другую "золушку" для ремонта. А Ленка… Ленка, говорят, до сих пор живёт с мамой, обиженная на весь мир.
Я смотрела на своё отражение в зеркале. Не в той позолоченной раме, а в простом, обыкновенном зеркале. Нежно-серое, под лён, но теперь уже моё, подаренное. На стене в моей маленькой, но своей квартире в Саратове. Теперь я знала цену не только деньгам, но и своему достоинству. И эта цена оказалась гораздо выше.
