Но до этого вечера было ещё далеко. Десять лет, если считать с самого начала. Десять лет тишины, в которой каждое слово взвешивалось на аптекарских весах, а каждый вздох мог оказаться слишком громким.
Утро в квартире Дениса и Нины начиналось одинаково. Ровно в шесть тридцать щёлкал будильник. Не на телефоне, нет. Денис не терпел телефонных мелодий по утрам. Старый электронный будильник, купленный ещё его матерью, стоял на прикроватной тумбочке и пищал так тонко, что Нина просыпалась скорее от собственного страха проспать, чем от звука.
К семи часам на столе стоял завтрак. Яичница, два тоста, кофе в турке. Не в кофеварке. Денис считал, что кофеварка делает кофе «мёртвым». Нина не спорила. Она давно не спорила ни с чем, что касалось его привычек.
Квартира сияла. Не уютным, обжитым блеском, а другим. Стерильным. В домах, где боятся, пахнет не грязью. Пахнет хлоркой, средством для мытья полов, свежевыстиранными шторами. Всё вылизано, подтянуто, расставлено по линейке. Потому что любой беспорядок мог стать поводом. А поводов давать нельзя.
Нина налила себе чай и села возле мужа. Он читал новости на планшете, не поднимая глаз. Она смотрела в свою чашку. Они сидели в полуметре друг от друга, и расстояние между ними измерялось не в метрах, а в годах молчания.
«Хлеб закончился», сказала она.
Денис не ответил. Перелистнул страницу. Сделал глоток.
«Я после работы зайду в магазин», добавила Нина.
«Зайди», бросил он, не отрываясь от экрана.
Одно слово. Без интонации, без взгляда. Но Нина почувствовала, как плечи сами поднялись к ушам. Потому что «зайди» могло означать что угодно. Одобрение. Раздражение. Проверку: купит ли она тот самый хлеб, что он любит, или «опять какую-нибудь ерунду».
Телефон лежал на столе экраном вниз. Всегда экраном вниз. Всегда на беззвучном. Нина привыкла к этому так давно, что уже не помнила, когда у её телефона в последний раз был включён звук. Подруга Валентина как-то спросила: «Нин, ты что, звонков не слышишь? Я тебе три раза набирала». Нина ответила: «Забыла включить». Она не забыла. Просто если телефон зазвонит при Денисе, первый вопрос будет: «Кто это?» Второй: «Зачем?» Третьего вопроса не будет. Будет молчание на два дня.
Тамара Ильинична с третьего этажа считала их прекрасной парой. Встречая Нину у подъезда, она всегда говорила одно и то же: «Деточка, как тебе повезло! Мужик непьющий, руки золотые, квартира своя. А мой-то покойный, царствие небесное, бывало...» Дальше шла история про покойного мужа, которую Нина знала наизусть. Она кивала, улыбалась и думала о том, что Тамара Ильинична оценивает мужей, как холодильники: не шумит, не протекает, хороший.
Денис действительно не пил. Не бил. Не кричал. Во всяком случае, не так, как принято показывать в кино. У него была другая система.
Тишина.
Он умел молчать так, что воздух в квартире густел. Мог не разговаривать с Ниной сутки, двое, трое. Она ходила вокруг него, как сапёр вокруг мины, пытаясь угадать: что не так? Завтрак остыл? Рубашка не та? Она слишком громко разговаривала по телефону?
Причина находилась всегда. Иногда он называл её сам, спокойным, почти ласковым голосом. «Нин, ну ты же понимаешь, что так нельзя. Я же не зверь какой-то. Просто объясни мне, зачем ты это делаешь». И Нина начинала объяснять, оправдываться, искать причину в себе. А он слушал, кивал и говорил: «Ладно. Проехали. Но ты подумай». И она думала. Неделями.
Гоша, их семилетний сын, привык к тишине. Он делал уроки за столом в кухне, рисовал, собирал конструктор. Молча. Если ему что-то было нужно, он подходил к Нине и трогал за рукав. Не звал. Трогал. Как будто в доме действовало правило, которое никто не озвучивал, но все понимали: лишний звук опасен.
В тот четверг кружка упала сама. Нина потом сто раз прокручивала этот момент: она мыла посуду, потянулась за губкой, задела локтем полку. Кружка стояла на краю. Белая, с золотой каймой, подарок Денисовой матери на их первую годовщину. Девять лет кружка стояла на одном и том же месте. И вот не стояла.
Звук был короткий. Глухой стук о кафель, потом хруст. Нина посмотрела вниз и увидела три крупных осколка и россыпь мелких, белых, похожих на битую яичную скорлупу.
Денис появился в дверях кухни через четыре секунды. Она знала, что через четыре, потому что успела сделать ровно один вдох.
Он посмотрел на пол, потом на неё.
«Это мамина кружка», сказал он. Без вопросительной интонации. Без крика. Просто обозначил факт, как диктор прогноза погоды: завтра дождь.
«Я случайно», начала Нина.
«Я не спрашивал, как».
Пауза. Денис стоял в дверном проёме, и свет из коридора падал ему на спину, превращая лицо в тёмное пятно. Она не видела его выражения. Могла только слышать дыхание, ровное, медленное.
«Ты понимаешь, что ты сделала?»
Нина открыла рот, чтобы извиниться. Она делала это тысячу раз. Рот открывается, слова выстраиваются в очередь: «прости», «я не хотела», «я куплю новую», «прости». Это было привычно, как дыхание. Как утренний будильник в шесть тридцать.
Но в этот раз что-то заело. Как будто механизм внутри, который десять лет исправно работал, вдруг зацепился за какую-то шестерёнку и встал. Нина закрыла рот. Потом открыла снова. И сказала:
«Да. Разбила кружку».
Не «прости». Не «я не хотела». Три слова. Факт. Такой же ровный, как его «это мамина кружка».
Денис моргнул. Один раз. Она заметила, потому что следила за его лицом, как следят за рукой, которая в любую секунду может ударить по столу. Он не ожидал этого. Не ответа. Тона.
«Убери», сказал он и ушёл в комнату.
Нина присела на корточки и стала собирать осколки. Руки не дрожали. Это было странно. Обычно после таких разговоров пальцы тряслись минут двадцать. Она порезалась о мелкий осколок, край большого пальца. Капля крови упала на белый кафель. Нина смотрела на эту каплю и думала: пять секунд. Она молчала пять секунд, перед тем как ответить. Это было самое длинное молчание в её жизни.
Наказание пришло вечером.
Денис не ужинал дома. Вернулся в одиннадцать, лёг на диван в гостиной и включил телевизор на громкость, при которой Гоша не мог заснуть. Нина прикрыла дверь в детскую, села на кровать сына и читала ему вслух, пока он не уснул. Потом вышла и встала в коридоре. Свет из гостиной мелькал голубым. Денис лежал лицом к экрану и не повернулся.
Молчание длилось два дня.
На второй день Нина, убирая в спальне, увидела его телефон на зарядке. Денис был в душе. Экран вспыхнул входящим сообщением. Мама. Нина не собиралась читать. Она протянула руку, чтобы перевернуть телефон экраном вниз. Привычка. Но взгляд зацепился за первую строчку превью:
«...а ты не распускай её. Женщину нужно держать в узде, иначе...»
Нина не дышала. Она стояла с вытянутой рукой над телефоном и слышала, как за стеной шумит вода в душе. Ещё минуты три. Может, четыре. Она взяла телефон. Пароль знала: дата рождения его матери, конечно.
Переписка тянулась на несколько экранов. Мать Дениса писала советы, как «воспитывать жену». Денис отвечал коротко: «Угу», «Знаю», «Разберусь». Но одно сообщение от матери Нина прочитала дважды:
«Главное, чтобы она не ходила к подружкам. Подружки научат плохому. У Сергея Петровича жена так и ушла, начала ходить на какие-то курсы, и всё, нет бабы. Держи её дома, сынок».
Нина положила телефон ровно так, как он лежал. Вернулась на кухню. Налила воды. Выпила. Поставила стакан на стол, и пальцы мелко-мелко задрожали. Она прижала ладони к столешнице, к холодной поверхности, и ждала, пока дрожь пройдёт.
Не прошла.
Она думала о том, что за десять лет ни разу не прочитала его переписку. Зачем? Она и так знала, что свекровь её не любит. Но одно дело знать, и совсем другое увидеть, что это не просто нелюбовь. Это стратегия. Инструкция. «Держи её дома, сынок».
Видимо, не только он. Их двое. А Нина одна.
С Валентиной они не виделись полтора года. Не потому что поссорились. Просто Нина всё реже выходила из дома не по делу. Работа, магазин, школа Гоши. Маршрут, в котором нет места для кафе с подругой.
Но через неделю после истории с кружкой Нина написала Валентине: «Привет. Можем встретиться?»
Ответ пришёл через двенадцать секунд: «Боже, ДА. Завтра? „Корица" на Ленина, в два?»
Нина улыбнулась. Впервые за эту неделю.
«Корица» была маленьким кафе с деревянными столами и запахом ванили. Валентина уже сидела у окна. На ней был огромный терракотовый шарф, кольца на пальце звякнули о чашку, когда она взмахнула рукой.
«Нинка! Ты худая стала. Ешь вообще?»
«Ем», сказала Нина и села возле.
Валентина смотрела на неё, и Нина видела, как за шумными словами, за этими кольцами и шарфами, за «ой, ну ты даёшь» прячется что-то тихое и внимательное. Валентина не была дурой. Она просто умела быть громкой, чтобы никто не замечал, как много она видит.
Они заказали кофе. Поговорили о пустяках. Потом Валентина откинулась на спинку стула и сказала:
«Нин, ты мне позвонила не просто так. Рассказывай».
Нина крутила ложку в пальцах. Ложка была тёплая. В кафе играла какая-то негромкая музыка, рядом смеялись две девушки, и мир за окном шёл мимо, обычный, не страшный. Здесь можно было говорить.
«Я прочитала его переписку с матерью», начала Нина.
Она рассказала. Не всё. Процентов тридцать. Про молчание, про кружку, про «держи её дома». Валентина не перебивала. Это было настолько непохоже на неё, что Нина даже запнулась.
«Ты молчишь».
«Слушаю», сказала Валентина. И в этот момент её кольца не звякнули.
Потом Валентина рассказала историю. Без предисловий. Про Таню, свою коллегу, у которой муж делал то же самое. Не бил. Контролировал. Кричал только дома, а на людях был обаятельным и заботливым. Таня терпела четыре года. А потом однажды включила диктофон на телефоне.
«И что?» спросила Нина. Пальцы сжали ложку так, что побелели костяшки.
«Она пошла в полицию. Написала заявление. Запись приложила».
«И поверили?»
«Поверили. Потому что запись это не её слово против его. Это его слово. Его собственное. Против него самого».
За окном проехал автобус. Стакан на столе звякнул.
«Я не говорю тебе, что делать», сказала Валентина. «Ты сама знаешь. Я просто рассказала про Таню».
Нина кивнула. Допила кофе. Кофе остыл, но она этого не заметила.
Следующие дни Нина ходила по дому и слушала. Не его слова, нет. Она слушала себя. Свою интуицию, который десять лет говорил ей одно и то же: терпи. Куда ты пойдёшь? Кому ты нужна? У тебя ребёнок. У тебя нет накоплений. У тебя нет сил.
Голос был похож на голос Дениса. Или на голос его матери. Или на голос Тамары Ильиничны, которая говорила «мужик непьющий, руки золотые». Нина больше не могла различить, где кончается чужое и начинается её собственное.
Во вторник вечером Денис сидел на кухне и ел. Нина мыла посуду. Он сказал, не поворачиваясь:
«Ты где была вчера днём?»
«В кафе. С Валентиной».
Ложка стукнула о тарелку. Один раз.
«Зачем?»
«Кофе попить».
Он обернулся. Посмотрел на неё тем самым взглядом. Спокойным, изучающим. Как энтомолог смотрит на жука, который пытается выбраться из банки.
«Нин. Мы это уже обсуждали. Валентина разведёнка. Тебе такое общение ни к чему. Она тебе голову забивает всякой чушью».
Нина стояла спиной к нему, лицом к раковине. Вода текла по пальцам. Тёплая. Она смотрела, как мыльная пена уходит в слив.
«Она моя подруга».
«Она плохо на тебя влияет».
Нина закрыла кран. Вытерла руки полотенцем. Повернулась.
«Нет».
Одно слово. Тихое, без нажима. Она даже не была уверена, что произнесла его вслух. Но Денис услышал. Она поняла по тому, как двинулись скулы на его лице. Что-то невидимое пережёвывал.
«Что нет?»
«Она не плохо на меня влияет», сказала Нина и повесила полотенце на крючок.
Денис встал. Подошёл. Он был выше на голову, и Нина видела его подбородок, ключицы в вырезе домашней футболки, жилку на шее, которая пульсировала чуть быстрее обычного.
«Тебе никто не поверит, если ты начнёшь рассказывать про нашу семью всякие глупости», сказал он. Голос был ровный. Почти ласковый. «Ты же понимаешь? Люди смотрят на нас и видят нормальную семью. Я тебя не бью, не пью, зарплату приношу. Что ты скажешь? Что муж молчит? Что тебе не нравится, как он пьёт кофе?»
Он улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой у посторонних появлялось доверие.
«Над тобой посмеются, Нин. И всё».
Нина не опустила глаза. Впервые за очень долгое время она смотрела ему в лицо и не отводила взгляда. Не из храбрости. Из чего-то другого. Из усталости, которая переросла в нечто плотное, как камень в груди.
Он не заметил. Привык, что она опускает глаза. А когда не опустила, просто не увидел, потому что не ожидал.
Денис вернулся к столу, доел и ушёл смотреть телевизор. Нина стояла у раковины, и внутри неё что-то медленно, необратимо сдвинулось. Как стрелка, которая перешла из красной зоны в чёрную.
Субботу Нина ждала, как ждут операцию. Со страхом и облегчением одновременно: скоро начнётся, и не нужно будет больше бояться начала.
Денис по субботам ходил к Леониду, школьному другу. Возвращался к девяти. Иногда выпивши. Не сильно, бутылка-другая пива. Но пиво развязывало то, что обычно он держал под замком. Голос терял стальной блеск и становился мутным. Слова, которые в трезвости были отточенными, как хирургические инструменты, превращались в тупые, тяжёлые предметы.
Нина уложила Гошу в восемь. Почитала ему. Он заснул, обняв подушку, и Нина минуту стояла в дверях детской, глядя на его макушку. Русые волосы, вихор на затылке, который не ложился ни в какую сторону. Она подумала: я делаю это для него. А потом поправила себя: нет. Для себя тоже.
Вернулась на кухню. Достала телефон. Беззвучный, всегда. Открыла приложение «Диктофон». Нажала красный кружок. Экран показал бегущие цифры: 00:00:01, 00:00:02, 00:00:03. Нина выключила экран и опустила телефон в карман халата. Махровый карман принял его мягко, как ладонь.
Накрыла на стол. Поставила ужин. Налила себе чаю. Часы на кухне тикали. Батарея булькнула один раз и затихла. Нина сидела и ждала.
В девять двенадцать щёлкнул замок.
Денис вошёл на кухню, на ходу снимая куртку. От него пахло пивом и одеколоном. Он всегда душился после выпивки, чтобы скрыть запах. Не скрывал. Нина чувствовала оба слоя: древесный одеколон сверху, кислое пиво под ним.
«Ужин?» спросил он, садясь.
«На столе».
Он ел молча. Нина пила чай. Часы тикали. В кармане халата телефон записывал тишину, звон вилки о тарелку, скрип стула.
Потом Денис отодвинул тарелку и сказал:
«Мать звонила».
Нина не отреагировала. Ждала.
«Говорит, ты ей не позвонила на день рождения. Это правда?»
«Я звонила. Она не взяла трубку».
«Она говорит, не звонила».
«Я звонила, Денис».
Он наклонил голову. Посмотрел на неё исподлобья. Свет из-под кухонного абажура падал на половину его лица. Вторая половина оставалась в тени. Одна бровь, один глаз, половина рта, в которой ещё не погасла усмешка.
«Ты последнее время какая-то другая стала, Нин. Дёрганая. Всем недовольная. Кружку разбила, с подружкой бегаешь, матери моей грубишь».
«Я не грублю».
«А что тогда? Я тебе что-то плохое делаю? Бью? Пью? Гуляю? Чего тебе не хватает?»
Нина молчала. Правая рука лежала на колене. Левая, в кармане халата, касалась тёплого корпуса телефона. Пальцы не дрожали. Впервые за десять лет, когда он начинал давить, её пальцы были совершенно спокойны.
«Молчишь. Потому что сказать нечего. Потому что я нормальный мужик, а ты придумываешь проблемы на пустом месте».
Он откинулся на стуле. Голос стал громче. Не крик. Никогда крик. Просто громче, тяжелее, как шаги по лестнице, когда поднимается кто-то большой.
«Ты знаешь, что будет, если ты пойдёшь кому-то жаловаться? Я тебе скажу. Ничего не будет. Потому что тебе никто не поверит. Ни-кто. Ты посмотри на себя. Нервная, дёрганая, ходишь с кислой мордой. Люди скажут: мужик нормальный, а баба с жиру бесится».
Он помолчал. Сделал глоток воды.
«Я тебя из-под земли достану, если ты вздумаешь мне жизнь портить. Учти. Гошу заберу, квартиру заберу, и будешь сидеть в своей комнатушке с тараканами и думать, как жить дальше».
Тишина. Часы тикали, батарея молчала. Нина смотрела на стол: клеёнка в мелкую клетку, его пустая тарелка, её недопитый чай. Чай остыл. По поверхности плавала чаинка, описывая медленный круг.
«Ты поняла меня?»
«Поняла», сказала Нина.
Денис кивнул. Встал. Поставил тарелку в раковину. Не помыл, конечно. Вышел из кухни. Через минуту из комнаты донёсся звук телевизора.
Нина сидела за столом. Левая рука по-прежнему лежала в кармане. Телефон был тёплый. Запись шла. 00:47:23, 00:47:24, 00:47:25. Она не стала останавливать. Пусть пишет тишину. Пусть записывает, как она молча встала, молча вымыла его тарелку, молча выключила свет на кухне.
Перед сном Нина зашла в ванную, закрыла дверь на щеколду и остановила запись. Один час, двенадцать минут. Она нажала «воспроизведение» и приложила телефон к уху. Его голос зазвучал в маленьком, выложенном плиткой пространстве, и Нина впервые услышала то, что всегда знала, но не могла доказать. Не себе. Не ему. Этот голос, эти слова, эти интонации теперь существовали отдельно от неё. Они были записаны. Они были реальны. И они не зависели от того, поверит ей кто-то или нет.
Понедельник был солнечным. Нина вывела Гошу из подъезда, и он зажмурился от света. Март, грязный снег по обочинам, но солнце уже грело по-настоящему, и лужи слепили так, что приходилось щуриться.
Она отвела сына в школу. У входа стояли родители с рюкзаками, кто-то пил кофе из бумажного стаканчика, чей-то ребёнок плакал, не хотел идти на математику. Обычное утро. Обычный мир, в котором всё шло как обычно.
Нина поцеловала Гошу в макушку, в тот самый непослушный вихор, и сказала: «Заберу в три, после продлёнки». Он кивнул и побежал к дверям.
От школы до отделения полиции было двенадцать минут пешком. Нина знала, потому что посмотрела маршрут заранее. В воскресенье, пока Денис ездил к матери, она открыла карту на телефоне и нашла ближайшее отделение. Посмотрела часы работы. Запомнила адрес. Закрыла карту и удалила её из истории поиска.
Здание было серым, с пластиковыми дверями и вывеской, на которой облупилась краска. Нина толкнула дверь и вошла.
В коридоре пахло линолеумом и чем-то казённым, бумажным. За стеклянной перегородкой сидел дежурный: мужчина лет сорока пяти, с усталым лицом и кружкой чая. Он поднял глаза и сказал:
«Слушаю вас».
Она подошла к стеклу. Руки сжимали ремень сумки. Внутри, в боковом кармане, лежал телефон.
«Я хочу написать заявление на мужа».
Дежурный смотрел на неё. Не с враждебностью, нет. С тем выражением, которое бывает у людей, слышащих одну и ту же историю пятый раз за неделю и заранее знающих, чем она закончится: женщина напишет заявление, потом заберёт, потом придёт снова, потом снова заберёт.
«Что произошло?»
«Угрозы. Психологическое давление. Я записала его на телефон».
Слово «записала» изменило что-то в его лице. Небольшое движение, почти незаметное. Брови чуть приподнялись. Он отодвинул кружку.
«Подождите минуту. Я позову участкового».
Нина села на пластиковый стул у стены. Стул был жёсткий и скрипел. На стене висел стенд с памятками: «Телефон доверия», «Если вы стали жертвой домашнего насилия». Она читала эти памятки, и буквы расплывались, потому что глаза вдруг стали мокрыми. Вытерла ладонью. Быстро, пока никто не видел.
Участковый оказался молодым. Лет тридцать, может, чуть больше. Он провёл её в кабинет, усадил за стол, дал воды.
«Рассказывайте», сказал он. И достал бланк.
Рассказала коротко, сухо, без подробностей, которые не имели значения. Факты: десять лет в браке, систематическое психологическое давление, изоляция от друзей и родственников, угрозы, контроль.
«Вы сказали, что есть запись?»
Она достала телефон. Нашла файл. Нажала «воспроизведение». В маленьком кабинете с выцветшими обоями и календарём на стене зазвучал голос Дениса.
«...тебе никто не поверит. Ни-кто...»
Участковый слушал. Не перебивал. Когда Денис на записи произнёс «из-под земли достану», участковый посмотрел на Нину. Его взгляд изменился. Не жалость. Что-то другое. Может быть, та сосредоточенность, с которой врач смотрит на рентгеновский снимок, увидев то, что подтверждает диагноз.
«Мы примем заявление», сказал он. «Запись приобщим к материалам. Вам нужно будет прийти ещё раз с паспортом и свидетельством о браке».
Кивнула. Участковый что-то писал. Потом остановился и добавил, не поднимая головы:
«Вы правильно сделали, что пришли».
Четыре слова. Нина услышала их, и камень в груди, который неделю давил на рёбра, сдвинулся. Не исчез. Сдвинулся. Стало чуть легче дышать.
Из отделения она вышла в одиннадцать сорок. Солнце стояло уже высоко. Мартовский ветер пах мокрым асфальтом и чем-то весенним, землистым. Нина достала телефон, чтобы посмотреть время, и увидела входящий вызов. Свекровь.
На экране светилось имя: «Галина Павловна». Телефон молчал, конечно. Беззвучный.
Нина смотрела на экран. Палец завис над зелёной кнопкой. Она знала, что скажет Галина Павловна. «Что ты наделала?» Или: «Ты с ума сошла?» Или: «Подумай о ребёнке». Или всё сразу, торопливо, перебивая саму себя.
Нина нажала красную кнопку.
Вызов сброшен.
Она убрала телефон в сумку и постояла, запрокинув лицо к мартовскому солнцу. Вдохнула воздух, в котором не было ни хлорки, ни одеколона, ни страха. И пошла в сторону школы, потому что в три нужно забрать Гошу с продлёнки.
Два месяца спустя квартира была другой. Съёмная однушка на четвёртом этаже, обои в мелкий цветочек, такие выцветшие, что цветы были скорее бежевые, чем розовые. Кухня маленькая. Холодильник гудел громче, чем нужно. Зато за окном был двор с тополями, и по вечерам в кроны садились птицы и устраивали такой концерт, что Гоша бросал рисование и бежал к подоконнику слушать.
Нина стояла у плиты и помешивала суп. Обычный, куриный, с вермишелью. Не по расписанию, не в строго отведённое время, а просто потому, что они проголодались.
Гоша сидел за столом и рисовал. Фломастеры были разбросаны по всей столешнице. Синий упал на пол. Никто не вздрогнул. Гоша поднял его и продолжил рисовать.
Тихо. Но другая тишина. Не та, от которой сжимаются плечи и перехватывает дыхание. Тишина, в которой можно уронить ложку и ничего не случится. Тишина, в которой можно включить звук на телефоне.
Нина посмотрела на свой телефон, лежащий на столе. Экраном вверх. Со звуком. Она включила его на третий день после переезда и первые полчаса вздрагивала от каждого уведомления. К вечеру привыкла. На второй день перестала замечать. Такая маленькая вещь. Звук на телефоне. Ерунда. Но для неё это была свобода, у которой не было названия, потому что раньше она не знала, что это нужно как-то называть.
Телефон зазвонил. Нина не вздрогнула. Посмотрела на экран: Валентина.
«Привет», сказала Нина, прижимая трубку плечом и продолжая помешивать суп.
«Нинка! Ну, как ты?»
Нина посмотрела в окно. Тополя качались. Гоша сопел над рисунком. Суп булькал. Фломастер снова упал со стола, и Гоша хмыкнул, полезая за ним.
«Нормально», сказала Нина. «Правда, нормально».
И это было ваервые «нормально» за десять лет, которое не было ложью.
Рекомендуем почитать