Портрет №3: Евгений

Третий портрет цикла.

Есть игроки, которые уходят громко — со скандалом, с угрозами, с хлопком виртуальной двери. Их отсутствие заметно сразу, как вырванный зуб. А есть те, кто уходит тихо. Их ник просто замирает в списке клана, превращаясь из имени в памятник, в молчаливый вопрос. Евгений, наш бывший глава, стал таким памятником. Он не вышел из клана. Он из него испарился, оставив после себя не пустоту, а странное, теплое чувство завершенности.

Женя был человеком, который верил, что жизнь, как и работу сметчика, можно рассчитать. В игре он выстраивал четкие правила: «патент на союзах не юзают», «художник должен быть голодный». Доверие для него было не чувством, а договором с измеримым сроком годности. Он доверил мне клан, а когда я ушла, констатировал: «Ты не оправдала доверие». Это был не крик души, а акт сверки баланса, где я оказалась в минусе.

Но его главной, самой сложной сметой был «клубок страстей» — его собственная семья. Он просил у меня, как у «специалиста», нейтрального взгляда на этот клубок, словно надеялся найти в нём пошаговую инструкцию по ремонту. У него даже был для этого отдельный шкаф — самый настоящий, куда он «переехал», устав бороться с беспорядком. И это был не побег. Это была его формула любви, которую я однажды, пытаясь понять его, сформулировала так: «Им всем кажется, что, если шкаф отдельный — значит, любви нет. А он как раз — чтобы было куда ее складывать, эту любовь, когда она в клубок спутается...»

И тогда, сквозь эту броню прагматика, вдруг прорывалось что-то голое и не по чину. «Деревня снится часто», — писал он как-то, сбивчиво, словно признаваясь в слабости. Начальник отдела, глава клана — и вдруг просто мальчик, тоскующий по дому, которого уже нет. В этот миг я поняла: все его правила — не стена. Это строительные леса, возведенные вокруг хрупкого, ночного чувства, которое он берег пуще всего.

Потом была авария. Лобовое. Гибель незнакомца. Его семья вышла из металлолома живой — в синяках, но живой. «Нехороший человек не выжил», — сообщил он с сухой, невыносимой прямотой. И сразу, как следующий пункт алгоритма: «Жену бы к психологу сводить». Даже в точке максимального хаоса его долгом было укреплять леса вокруг своих. Сам он был «нормально». Потому что должен был быть. Он был тем, на кого эти леса опирались.

После этого он стал таять. Его редкие весточки были как депеши с другой планеты, куда он наконец-то добрался: «Заставляют работать, сопротивляюсь как могу». «На майские в Крым едем». «В бассейне при +15 купался, но компания — классная». Он не бросал игру. Он переключил проект. С виртуальных войн — на битву за покой жены. С клановой политики — на поездки в Беларусь на Радуницу помянуть родителей. С контроля за чатом — на тихий отсчет времени по детским дням рождения, которые он помнил с профессиональной, но трогательной точностью.

Теперь его ник висит в списке клана, как знак качества на завершенном объекте. Он напоминает не об уходе, а о редкой в этих небесах порядочности. Он пришел, построил свою систему, научил нас цене слова и ушел — не в никуда, а к своему главному чертежу. К той самой деревне, что снилась.

И теперь, глядя на этот немой, серый никнейм, я задаю себе вопрос, который, наверное, крутился у него в голове, когда он просчитывал сметы или смотрел в окно электрички, увозящей его за город:

Что важнее в конце рабочего дня — чтобы сошлась смета или чтобы снилась деревня?

Он, кажется, нашёл ответ. Там, где море ещё холодное, но ты уже не один — потому что сумел сохранить своё племя.

Это третий текст из цикла «Портреты на фоне стимпанка».