С Мариной мы оттрубили в законном браке восемь лет, и я искренне считал, что наш семейный корабль абсолютно непотопляем.
Супруге недавно стукнуло тридцать четыре, она трудилась флористом, изящно подрезала розочки и постоянно искала в жизни какой-то высший духовный смысл.
Мне в мои тридцать семь духовные поиски оплачивать было некогда: я работал архитектором, брал проекты на дом и стабильно забивал наш холодильник отборной едой.
Два года назад я наконец-то закрыл ипотеку за нашу просторную «трешку», сделал шикарный ремонт и наивно решил, что теперь можно выдохнуть.
Двери нашего дома всегда были открыты только для одного человека — моего институтского приятеля Вадима, типичного непризнанного гения с кисточкой в руках.
Вадим вечно искал музу, перебивался случайными заказами, но зато виртуозно уничтожал мои запасы элитного коньяка по пятницам, рассуждая о высоком искусстве.
Гром грянул в тот день, когда я вернулся из питерской командировки на сутки раньше, уставший, продрогший и с коробкой ее любимых эклеров в руках.
Я тихо провернул ключ в замке, шагнул в прихожую и тут же споткнулся о два пухлых чемодана, из которых торчали рукава Марининых платьев.
Из спальни доносилось суетливое пыхтение. Я заглянул туда и застал потрясающую картину: мой лучший друг нервно запихивал в сумку фен моей жены, а она спокойно поправляла перед зеркалом прическу.
Марина даже не вздрогнула. Она повернулась ко мне, застегнула свое дорогое кашемировое пальто, купленное с моей недавней премии, и выдала заготовленную речь.
«Миша, мы уходим. Ты слишком приземленный, тебя интересуют только квадратные метры и колбаса по акции, а Вадим подарил мне крылья и настоящее вдохновение».
Вадим в этот момент трусливо отвел глаза, схватил чемоданы и бочком, как нашкодивший кот, протиснулся мимо меня в коридор.
Они ушли, громко хлопнув дверью, а я так и остался стоять посреди прихожей с дурацкой коробкой эклеров, чувствуя, как на голову рухнул бетонный потолок.
В себя я приходил долго и жестко: на следующий же день сменил все замки, выбросил в мусорный бак подаренные Вадимом картины и с головой ушел в работу.
Развели нас быстро, делить хрустальные замки не пришлось — квартиру я покупал до брака, так что одухотворенным любовникам досталась только свобода.
Целый год я жил в идеальной тишине: выстроил быт под себя, получил должность главного архитектора проекта, научился готовить шикарные стейки и перестал вздрагивать от телефонных звонков.
Прошлое решило нанести ответный удар в минувшую пятницу, когда за окном бушевал ледяной ноябрьский ливень, а я как раз достал из духовки горячее мясо.
В дверь позвонили. Не коротко и вежливо, а истерично, длинными очередями, словно за дверью стоял человек, за которым гонится стая голодных собак.
Я неспеша подошел, глянул в глазок и поперхнулся: на лестничной клетке стояла промокшая насквозь Марина.
От ее былого лоска не осталось и следа: тушь размазалась по щекам грязными пятнами, некогда шикарное пальто висело мешком, а в руке она сжимала чемодан с оторванным колесом.
Я абсолютно хладнокровно, не дрогнув ни единым мускулом, провернул ключ, но оставил дверь на короткой стальной цепочке, приоткрыв ровно на ширину ладони.
«Мишенька, пусти Христа ради, я до нитки промокла, мне вообще некуда идти!», — заскулила бывшая жена, пытаясь просунуть бледные пальцы в щель.
Вместо запаха дорогих духов на меня пахнуло сыростью, отчаянием и дешевым табаком.
Марину прорвало. За две минуты она вывалила на меня всю неприглядную правду о жизни с гениальным творцом, у которого вместо музы оказался банальный алкоголизм.
Оказалось, что хваленые духовные крылья разбились о суровый быт убитой студии на окраине, где из крана текла ржавая вода, а в холодильнике мышь повесилась.
Вадим целыми днями лежал на продавленном диване в ожидании озарения, а когда деньги закончились, он просто отнес в ломбард ее золотые серьги.
«Он оказался пустышкой, Миш! Ленивым, никчемным паразитом! Я полгода питалась пустой овсянкой и тянула нас двоих на свою зарплату. Я так ошиблась!», — навзрыд рыдала она.
Она смотрела на меня глазами побитой собаки в полной уверенности, что сейчас я растаю, скину цепочку, налью ей горячего чая и позволю снова царствовать в моей квартире.
«Я всё поняла, только с тобой я была счастлива! Пусти меня, я тебе борщи каждый день варить буду, я полы языком вылижу, давай начнем сначала!», — она попыталась втиснуть носок грязного осеннего сапога в дверной проем.
Я опустил взгляд на этот испачканный в слякоти сапог, который уже почти коснулся моего идеального дубового паркета, и меня накрыло ледяное спокойствие.
«Борщи я не ем, Марина. А музей разбитых сердец и непризнанных гениев находится по другому адресу», — произнес я с легкой ироничной усмешкой.
Я аккуратно, но сильно пнул ее сапог обратно на лестничную клетку, заставив бывшую жену отшатнуться назад.
«Каменную стену ты добровольно променяла на духовность. Возвращайся к своему художнику, ему как раз нужна свежая муза для похода в ломбард».
Я с силой захлопнул дверь прямо перед ее открытым ртом, дважды провернул замок и задвинул тяжелую металлическую задвижку.
Она еще минут десять колотила кулаками в железо и выла на весь подъезд, но я просто ушел на кухню, включил телевизор погромче и с огромным аппетитом принялся за свой горячий стейк.
Этот случай отлично показывает одну простую вещь: предатели возвращаются не потому, что внезапно осознали свою любовь к вам.
Они приползают обратно исключительно в тот момент, когда их новые, яркие иллюзии разбиваются о суровую реальность, а кушать хочется каждый день.
Никогда не пускайте обратно тех, кто однажды уже перешагнул через вас ради чужих красивых слов.
А как бы поступили вы на месте героя?
Смогли бы поверить женским слезам и простить двойное предательство, или тоже оставили бы бывшую жену мокнуть за дверью?