Запах машинного масла не смывается. Ладан — тоже. Когда пахнешь и тем и другим — люди не понимают, кто ты. Священник, который не боится грязи, или слесарь, который молится.
Меня зовут отец Михаил. В миру — Михаил Дмитриевич Корнеев. Мне сорок семь. Священник Русской православной церкви. Настоятель Никольского храма в городе Краснотурьинске, Свердловская область. Население — пятьдесят шесть тысяч. Один храм, один завод, один бог и одна привычка.
Две тысячи седьмой год. Октябрь. Привычка — водка.
Краснотурьинский алюминиевый завод. Богословский алюминиевый завод — БАЗ. Градообразующее предприятие. Четыре тысячи рабочих. Средний возраст — сорок два. Средняя зарплата — пятнадцать тысяч. Средний расход на водку — три тысячи. Двадцать процентов дохода — в стакан.
Мне позвонил директор завода — Пётр Васильевич Симонов, пятидесяти четырёх лет.
— Батюшка, у меня проблема. Цех номер три. Электролизный. Шестьсот человек. Пьют. Не после работы — перед. Не все — но треть. Несчастные случаи — четыре за полгода. Один — смертельный. Профсоюз бессилен. Нарколог — бессилен. Может, вы поможете?
— Чем я могу помочь, Пётр Васильевич? Проповедью?
— Чем угодно. У меня одна из лучших бригад — Семёнов, Тарасов, Краснов — и они спиваются. Я теряю людей.
Я поехал на завод. В рясе. С крестом на груди. В цех номер три, электролизный. Пятьсот градусов расплавленного алюминия. Гул. Жар. Пыль. Люди в касках и робах. И я — в чёрном, с бородой и крестом.
Бригадир Семёнов — Иван Семёнович, сорока девяти лет, двадцать семь лет на заводе.
— Батюшка? Серьёзно? — сказал он. — Директор совсем отчаялся?
— Я пришёл поговорить.
— Говорите. Только не про грех. Мы тут всё про грех знаем. У нас свой бог — «Русский стандарт». Полтора литра — и отпускает.
***
Я не стал читать проповедь. Не стал говорить о грехе, покаянии и спасении. Я попросил дать мне смену.
— Где? — спросил Семёнов.
— Здесь. В цехе. Дайте мне робу и каску. Я отработаю смену. А потом поговорим.
Семёнов посмотрел на меня, как на сумасшедшего. Потом — на мастера. Мастер пожал плечами: «Директор сказал — сотрудничать».
Мне дали робу. Размер — пятьдесят второй. Каску. Рукавицы. Поставили на контроль анодов — самый простой участок. Двенадцать часов. Жар. Гул. Алюминиевая пыль в горле.
К концу смены я стоял у раздевалки, мокрый, красный, с ожогом на левом предплечье. Семёнов подошёл.
— Ну? Поговорим?
— Поговорим.
— Только не здесь. У нас место есть. Пойдём.
«Место» — бытовка за цехом. Стол, лавки, чайник, две бутылки водки. Семёнов, Тарасов — Алексей, сорока трёх лет, — и Краснов — Виктор, тридцати восьми.
Семёнов разлил.
— Будете, батюшка?
Вот оно. Момент. Скажу «нет» — стану чужим. Скажу «да» — стану своим.
Я сказал:
— У меня своя история. Могу рассказать?
— Валяйте.
— Мне было тридцать два. Я был инженером. В Нижнем Тагиле. Металлургический завод. Пил. Не как вы — по бутылке после смены. Я пил по-чёрному. Три года. Жена ушла. Мать перестала звонить. Начальник уволил. Я жил в общежитии, пил «Боярышник» и однажды проснулся в мусорном баке. Январь. Минус двадцать. Кто меня вытащил — не помню. Очнулся в больнице.
— И что?
— В больнице был священник. Отец Алексий. Старый, маленький, с руками, которые пахли ладаном. Он не говорил про грех. Не говорил про Бога. Он сказал: «Миша, ты инженер. Ты умеешь считать. Посчитай, сколько ты выпил за три года. И посчитай, сколько тебе осталось».
— Посчитали?
— Посчитал. Цифры — страшнее проповеди. Я пошёл к нему в храм. Потом — в семинарию. Потом — стал тем, кого вы видите.
Семёнов поставил стакан. Не выпил.
— Вы — бывший?
— Бывший. Двенадцать лет трезвый. Каждый день — выбор. Каждый день — считаю.
Тарасов спросил:
— А если мы не хотим в семинарию?
— Не надо. Я не зову вас в церковь. Я зову вас — считать.
***
Я стал приходить на завод. Каждую пятницу. Не в рясе — в робе. Работал полсмены — потом садился в бытовке. С чаем, не с водкой. Говорили.
Семёнов пил тридцать лет. Начал в девятнадцать — армия, дедовщина, привычка. Жена Тамара — терпит. Двое детей — сын учится в техникуме, дочь в школе. «Батюшка, я не могу бросить. Я пробовал. Три раза. Без водки — стены сжимаются. Тишина давит. Не знаю, куда руки деть».
Тарасов пил десять лет. После аварии на заводе — обварило спину жидким металлом. Боль. Водка — обезболивающее. «Врач выписал таблетки. Не помогают. Водка — помогает».
Краснов — самый молодой. Пил пять лет. Развод. Жена уехала с ребёнком. «Я не алкоголик, батюшка. Я просто пью, когда тошно. А тошно — каждый день».
Я не лечил. Не крестил. Не причащал. Я делал то, что умел: слушал. Считал вместе с ними. Литры в месяц. Рубли в год. Дни, в которые они не помнили, как добрались до дома.
К январю Семёнов сократил до трёх раз в неделю. К марту — до двух. К маю — до одного. Пятница. Один стакан. «Батюшка, полностью бросить не могу. Но один стакан — это уже не бог. Это — привычка. А привычку можно менять».
Тарасов ушёл на больничный. Операция на спине — за счёт завода. Директор согласился после моего разговора. «Пётр Васильевич, Тарасов пьёт не от слабости. От боли. Уберите боль — уберёте водку». Операция прошла в апреле. Тарасов вернулся в цех в июне. Не пил.
Краснов позвонил бывшей жене. Первый раз за два года. «Она не ответила. Но я позвонил. Это — первый шаг. Правда, батюшка?»
— Правда, Витя. Первый.
В октябре — ровно через год — директор позвал меня в кабинет.
— Батюшка. Цех три. Несчастных случаев — ноль за полгода. Производительность — плюс одиннадцать процентов. Как?
— Чай, Пётр Васильевич. Хороший чай и длинные разговоры.
— Серьёзно.
— Серьёзно: я не вылечил ни одного алкоголика. Я дал им собеседника. Человека, который пришёл не сверху — с проповедью, а сбоку — с ожогом на руке и робой пятьдесят второго размера.
Я по-прежнему прихожу на завод. По пятницам. В робе. Служу литургию по воскресеньям. В рясе. Два мира — один человек.
Запах машинного масла не смывается. Ладан — тоже. Но если смешать — получается запах, которому доверяют.
—
🔔 Чтобы не пропустить новые рассказы — включите уведомление
👍 Поддержите лайком или подпиской — для меня это важно
📱 Я в Телеграм (Нажмите для перехода)
📳 Я в MAX (Нажмите для перехода)