– Я посуду мыть не буду, у меня ногти.
Кира поставила тарелку на стол. Не в раковину. На стол. Прямо на мою вышитую скатерть, которую я три вечера крестиком вышивала. Жирный след от котлеты остался на белом.
Три года. Три года я слышу про ногти.
Она развелась в декабре двадцать второго. Пришла с одним чемоданом и мокрыми глазами. «На месяц, Наташ, я быстро что-нибудь найду». Дмитрий посмотрел на меня. Я кивнула. Сестра же. Родная кровь.
Месяц стал двумя. Два стали полугодом. Полгода стали годом. А год превратился в три.
---
Кира заняла детскую. Сонька и Матвей стали спать в одной комнате, хотя Соньке уже двенадцать, и ей нужно своё пространство. Я купила перегородку за четыре тысячи. Кира сказала – ой, как мило, как в общежитии. И засмеялась.
Я не засмеялась.
Первый месяц я ждала, что она предложит деньги. На еду, на коммуналку, хоть на что-нибудь. Она не предложила. Я намекнула Дмитрию. Он поморщился.
– Наташ, ну она после развода, ей тяжело. Подождём немного.
Немного – это три года. Тридцать шесть месяцев. Тысяча девяносто пять дней.
Я начала считать. Не потому что жадная. Потому что мне стало обидно. Завела таблицу в телефоне. Еда – отдельная строка. Коммуналка – отдельная. Бытовая химия, туалетная бумага, даже мусорные пакеты – всё отдельно. Каждый вечер вносила цифры.
Кира ела дорого. Не в смысле много – нет, она худая, следит за собой. Но ей подавай авокадо, сёмгу, фермерский творог. Я покупала обычный. Но когда Кира открывала холодильник, обычный ей не подходил.
– Наташ, ты опять этот синтетический взяла? Я такое не ем.
И я покупала фермерский. Для неё. Готовила на пятерых вместо четверых. Плюс завтраки. Плюс перекусы. А цены каждый месяц росли. То, что в двадцать третьем стоило одно, в двадцать пятом стоило уже совсем другое. Инфляция не спрашивала, готова ли я кормить лишний рот. Она просто добавляла к чеку ещё и ещё.
Коммуналка тоже поползла вверх. Кира принимала ванну каждый день. Не душ – ванну. По сорок минут. Горячую воду лила так, будто за неё платит кто-то другой. А платила я. И каждый новый тариф бил по кошельку больнее предыдущего.
Я сказала Дмитрию. Он вздохнул.
– Ну это же копейки, Наташ.
Копейки. Только эти копейки за три года сложились в восемьсот сорок тысяч рублей. Я знаю точно – потому что считала каждый месяц. Таблица в телефоне не врёт.
Восемьсот сорок тысяч. За «один месяц», который растянулся на три года.
Я закрыла таблицу. Руки гудели. Пальцы пахли луком – я только закончила резать салат. На пятерых.
Но я молчала. Потому что – родня. Потому что Дмитрий морщится. Потому что Кира плачет, если ей что-то не нравится, и потом Валентина Сергеевна звонит и говорит: «Наташа, ты опять обидела девочку». Девочке тридцать три года.
Кира не работала первые полгода. Говорила – восстанавливаюсь. Потом устроилась администратором в салон красоты. Зарплата небольшая, но на аренду комнаты в Подмосковье хватило бы. Но она не искала. Зачем? У брата жить тепло, бесплатно, и фермерский творог в холодильнике.
Я молчала. Но таблица росла. А вместе с ней – цены на всё.
---
Однажды в субботу, уходя, я забыла телефон на кухне. Вернулась – Кира стоит с трубкой у уха, спиной ко мне. Не мой телефон – свой. Она говорила с подругой. Громко, потому что привыкла – в чужой квартире она чувствовала себя как дома.
– Ленок, я уже двести тысяч отложила. Ещё полгода – и хватит на первый взнос. Только молчи, а то Наташка узнает и Димке скажет, начнётся опять.
Я стояла в коридоре. Двести тысяч. Она копит. Живёт у нас бесплатно – и копит.
Пол подо мной качнулся. Не от злости. От обиды. Я её кормлю фермерским творогом, а она откладывает двести тысяч.
Я зашла на кухню. Кира обернулась, нажала отбой.
– Ты чего?
– Забыла телефон.
Взяла телефон. Вышла. Руки тряслись. Но я ничего не сказала. Пока.
В тот вечер я открыла таблицу. Пересчитала. К тому моменту сумма перевалила за пятьсот тысяч. Полмиллиона рублей я потратила на человека, который копит на квартиру за мой счёт.
Дмитрий смотрел футбол. Я села рядом.
– Дим, надо поговорить.
– Давай после матча?
– Сейчас.
Он посмотрел на меня. Что-то в моём лице его насторожило. Выключил звук.
– Кира копит на квартиру. Двести тысяч уже отложила. Живёт бесплатно и откладывает.
– Откуда ты знаешь?
– Услышала разговор.
Он потёр лоб. Помолчал.
– Ну, это же хорошо? Значит, скоро съедет.
– Дим. Она живёт за наш счёт. За мой счёт. Я каждый месяц на неё трачу столько, что страшно произнести вслух. А цены только растут.
Я показала таблицу. Он листал молча. Потом отдал телефон.
– Я поговорю с ней.
Он не поговорил. Прошла неделя. Две. Месяц. Кира так же принимала ванны по сорок минут. Так же ставила тарелки на мою скатерть. Так же говорила про ногти.
Я решила действовать сама. Купила водомер на кухню. Маленький, накручивается на кран. Поставила. Кира увидела.
– Это что?
– Счётчик. Буду знать, сколько воды уходит.
Она фыркнула. Но ванны стали короче – минут по двадцать пять. Экономия маленькая, но хоть что-то.
Валентина Сергеевна узнала про счётчик. Позвонила в тот же вечер.
– Наташа, ты что, воду для родной сестры мужа считаешь?
– Я считаю семейный бюджет, Валентина Сергеевна.
– Дмитрий знает, что ты так с его сестрой?
Дмитрий стоял рядом. Слышал на громкой связи. Молчал. Я положила трубку.
В ту ночь я лежала и смотрела в потолок. Рядом сопел Дмитрий. За стеной спали мои дети в одной комнате, потому что вторую занимает его сестра. Которая уже накопила двести тысяч. За мой счёт.
Я поняла: никто не решит это за меня. Ни Дмитрий, ни время, ни чудо. Только я.
Но я ждала. Ещё не всё накопилось.
---
Сонька собирала кружки. Не дорогие – простые, с рисунками. Одну ей подарила моя мама, ещё когда Соньке было пять. Белая, с нарисованным котом в шарфике. Сонька из неё пила какао каждое утро. Семь лет.
Кира взяла эту кружку. Я не видела как – только услышала звон. Вышла на кухню. На полу – осколки. Белые, с рыжими кусочками кота.
– Ой, – сказала Кира. – Я хотела чай сделать. Она сама выскользнула. Ручка неудобная.
Сонька стояла в дверях. Глаза красные. Не плакала – держалась. Двенадцать лет, уже взрослая.
– Это моя кружка, – сказала она тихо.
– Ну извини, зайка, – Кира пожала плечами. – Купим новую.
Она не сказала «я куплю». Она сказала «купим». То есть я куплю.
Я присела. Собрала осколки. Порезала палец о край. Кровь капнула на плитку.
– Мам, – Сонька присела рядом. – Не надо, я сама.
Я посмотрела на дочь. На её руки, которые собирают осколки подарка от бабушки. На Киру, которая уже отвернулась и наливала чай в другую кружку. В Матвееву кружку, между прочим.
Встала. Вытерла кровь. Молча прошла в комнату Киры. Там были её вещи. Много вещей. Кроме того, двенадцать пар обуви в коридоре – я посчитала в первый же месяц. Косметика в ванной – три полки из четырёх. Её халат на моём крючке. Её шампуни, её маски для волос, её бальзамы. В детской, которую она заняла, – два чемодана одежды, стойка с платьями и коробка с зимними сапогами.
Я принесла всё. Обувь из коридора – в её комнату. Косметику из ванной – в её комнату. Халат с моего крючка – в её комнату. Шампуни, маски, бальзамы – в пакет, в её комнату.
Кира пришла через час.
– Наташ, где мои вещи?
– У тебя в комнате.
– Все?
– Все. Коридор общий. Ванная общая. Твоя территория – твоя комната.
Она открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
– Ты серьёзно?
– Абсолютно.
Кира ушла к себе. Через пять минут позвонила Валентине Сергеевне. Я слышала через стену: «Мама, она все мои вещи в комнату сгребла, как будто я собака какая-то».
Я сидела на кухне. Палец в пластыре. Осколки кружки – в мусорном ведре. Тихо стало. Первый раз за три года в ванной была только моя полка.
Сонька подошла.
– Мам, спасибо.
Я обняла её. Но знала – это не конец. Это даже не середина.
---
Валентина Сергеевна приехала в воскресенье. Без предупреждения. Просто позвонила в дверь в десять утра. Я открыла в домашнем халате, с мокрой головой – только из душа.
– Я к Кирочке, – она прошла мимо меня, даже не поздоровалась.
Нет. Поздоровалась. Сказала «здрасьте» – как соседке по лестничной клетке, а не как невестке с четырнадцатилетним стажем.
Они закрылись в Кириной комнате. Через полчаса вышли обе. Я к тому времени высушила волосы, оделась, поставила чайник. Пирог утром испекла – с яблоками, Сонькин любимый.
Валентина Сергеевна села за стол. Кира села рядом. Дмитрий вышел из спальни, увидел мать – обрадовался.
– Мам, привет!
– Дима, сядь.
Он сел.
Валентина Сергеевна посмотрела на меня. Пристально. Как прокурор.
– Наташа, мне Кира рассказала. Про вещи. Про счётчик. Про то, как ты с ней обращаешься.
– А Кира вам рассказала, что три года не платит ни копейки?
Тишина.
– Она после развода! – Валентина Сергеевна повысила голос. – У неё травма! А ты счётчики ставишь, вещи вышвыриваешь! Ты что, жадная?
Жадная. Вот оно. То самое слово.
Я встала. Спокойно. Пошла в спальню. Достала из тумбочки распечатку. Я долго готовила её. Таблица. Каждый месяц, каждая строка. Еда, вода, электричество, бытовая химия. Тридцать шесть месяцев. Итого – восемьсот сорок тысяч рублей.
Вернулась на кухню. Положила листок на стол. Перед Валентиной Сергеевной.
– Вот. Три года. Восемьсот сорок тысяч. Это то, что я потратила на вашу дочь. Которая живёт бесплатно. Которая ест мой фермерский творог. Которая принимает ванну по сорок минут. Которая заняла комнату моей дочери. Которая не заплатила ни одного рубля. И которая, кстати, уже отложила двести тысяч на свою квартиру. За мой счёт.
Кира побелела. Дмитрий смотрел в стол. Валентина Сергеевна взяла листок. Руки у неё подрагивали.
– Откуда – откуда ты знаешь про деньги?
– Я слышала, как Кира хвасталась подруге. Двести тысяч отложила. Живя здесь бесплатно. Я её кормлю, пою, грею – а она складывает свою зарплату в копилку.
– Ты подслушивала! – Кира вскочила.
– Ты стояла на моей кухне и говорила в полный голос. Это не подслушивание. Это нормальный слух.
Валентина Сергеевна положила листок.
– И что ты хочешь?
– Я хочу восемьсот сорок тысяч. Или Кира съезжает. Сегодня.
Тишина. Такая, что было слышно, как чайник остывает.
– Ты серьёзно? – Кира посмотрела на брата. – Дим, скажи ей!
Дмитрий поднял глаза.
– Наташа посчитала всё правильно.
Кира осеклась. Валентина Сергеевна открыла рот, но Дмитрий продолжил.
– Мам, я видел таблицу месяц назад. Цифры верные. Наташа три года молчала. Три года кормила, платила, убирала. Кира ни разу не предложила деньги. Ни разу.
– Но она твоя сестра!
– И Наташа – моя жена.
Кира заплакала. Обычный приём – слёзы, чтобы все виноватые стали виноватыми вдвойне. Но в этот раз Дмитрий не дрогнул.
Я стояла у стены. Колени подрагивали, но голос был ровный.
– Вот распечатка. Можете проверить каждую строку. Чеки у меня сохранены. Если нужны – покажу. Восемьсот сорок тысяч или выезд сегодня. Решайте.
Валентина Сергеевна встала. Кира вскочила за ней.
– Мама!
– Едем ко мне, – сказала Валентина Сергеевна. – Собирай вещи.
Они ушли через два часа. Кира забрала два чемодана, стойку с платьями, коробку с сапогами и двенадцать пар обуви. Мне не сказала ни слова. Валентина Сергеевна у двери обернулась.
– Ты пожалеешь, Наташа.
Дверь закрылась.
Я стояла в коридоре. Пусто. Чисто. Ни одной пары чужой обуви. Ни одного чужого халата. Воздуха стало больше. Я прислонилась к стене. Колени дрожали. Но внутри – тихо. Впервые за три года – тихо.
Сонька выглянула из комнаты.
– Мам, я могу обратно в свою комнату?
– Да, Сонь. Можешь.
Она обняла меня. Крепко. Матвей подошёл, ткнулся лбом в бок. Мы стояли втроём в пустом коридоре.
Вечером Дмитрий помог перенести Сонькины вещи обратно. Мы заказали пиццу. Ели в тишине. Хорошей тишине. Без чужих шампуней, чужих ванн, чужих ногтей.
Но я понимала – это не конец. Валентина Сергеевна не из тех, кто молчит.
---
Прошло два месяца.
Кира живёт у матери. Говорят, это невыносимо – Валентина Сергеевна критикует её так же, как Кира критиковала мою еду. Ирония.
Деньги она не вернула. Ни рубля из восьмиста сорока тысяч. Валентина Сергеевна не звонит. Дмитрий ездит к матери по субботам. Один. Возвращается молчаливый, но не злой. Говорит – мама спрашивает, когда я извинюсь.
Я не собираюсь извиняться.
Кира рассказала всем знакомым, что я «выставила родного человека на улицу и предъявила счёт, как в гостинице». Подруга Дмитрия написала мне: «Наташ, ну ты жёсткая, конечно». А потом добавила: «Но я бы тоже так сделала».
Сонька спит в своей комнате. Матвей больше не ютится за перегородкой. Счёт за воду вернулся к нормальному. Я покупаю обычный творог и никто не морщит нос.
Свекровь на прошлой неделе передала через Дмитрия: «Скажи своей жене, что семья – это не бухгалтерия». Я попросила передать в ответ: «Семья – это когда все вкладываются. А не когда один кормит, а другой копит».
Вчера Сонька принесла из магазина кружку. Белую, с котом. Не такую, как была. Но похожую.
– Мам, смотри. Я на свои накопила.
Я посмотрела на кружку. На дочь. На пустой коридор, где три года стояли двенадцать пар чужих туфель.
Жадина я? Или правильно сделала, что посчитала каждый рубль за три года?