– Алёна, в обед заедешь в автомойку. Вот ключи.
Никита Андреевич бросил ключи от своего джипа мне на стол. Не положил — бросил. Связка ударилась о клавиатуру, и буква «Р» отлетела и покатилась по полу.
Мастер цеха. Сорок семь лет, высокий, с голосом, который заполнял любой цех, и привычкой говорить повелительным наклонением — не «можешь ли», а «заедешь», «забери», «сделай».
Мне тридцать один. Алёна Глебова, контролёр качества, мебельная фабрика «Берёза». Три года стажа. И полтора из них — Никита Андреевич использовал меня как личную помощницу.
Автомойка — это один пункт из списка. Ещё были: забрать его дочку из школы («ты же всё равно в ту сторону едешь»), отвезти пальто в химчистку («мне некогда, а ты в обед свободна»), купить продукты по списку его жены, записать его на стрижку, забрать посылку с почты.
Полтора года. Я считала — тридцать семь личных поручений.
Почему я выполняла? Потому что Никита Андреевич знал. Он знал мою тайну — глупую, стыдную, которая могла стоить мне работы.
***
За год до начала всего этого я допустила ошибку. Не производственную — личную. На корпоративе, новогоднем, после третьего бокала шампанского, я рассказала коллеге Марине историю из прошлого: до «Берёзы» я работала на другой фабрике, откуда ушла не по собственному. Меня уволили — за конфликт с начальником. В трудовой — «по соглашению сторон», но на самом деле был скандал, жалоба, разбирательство. Некрасивая история, которую я хотела забыть.
Марина рассказала Никите Андреевичу. А он — запомнил.
С того момента каждый раз, когда я пыталась отказаться от его личных просьб, он говорил одно и то же:
– Алёна, ты же понимаешь — в нашей отрасли все друг друга знают. Если кто-нибудь позвонит на твою прежнюю фабрику и спросит, почему ты ушла...
Не прямая угроза. Намёк. Тонкий, как стеклянная нить — если потянешь, порежешься.
И я молчала. Забирала его дочку из школы — Маша, девять лет, тихая девочка со спутанными волосами, которая однажды спросила: «А вы папина подруга?» Я сказала: «Нет. Я его коллега». Возила машину на мойку. Покупала продукты. Тратила свой обеденный перерыв на его дела.
Коллеги видели. Кто-то молчал, кто-то хмыкал. Серёга-сварщик сказал мне один раз: «Алён, ты чего как служанка? Пошли его». Я ответила: «Не могу». Серёга пожал плечами — «ну как знаешь».
***
А потом пришёл крупный заказ. И вместе с ним — ежегодный корпоратив. Двадцать третье февраля, совмещённый с Восьмым марта (директор экономил на мероприятиях). Весь цех — сорок человек, ресторан за городом, автобус, караоке.
Никита Андреевич позвонил мне за два дня:
– Алёна, в субботу перед корпоративом заберёшь Машу из танцев и отвезёшь к бабушке. И забери мой костюм из химчистки.
Я стояла у станка, руки в перчатках, шум линии — гул, лязг, ритмичное «тук-тук» пресса.
– Нет, – сказала я.
– Что значит «нет»?
– Значит — нет. Я не буду. Суббота — мой выходной.
Тишина. Потом — голос, ниже обычного:
– Алёна, ты помнишь наш разговор? Про прежнюю фабрику?
– Помню.
– И?
Я сняла перчатку. Посмотрела ему в глаза — впервые за полтора года, прямо, без страха.
– И ничего. Звоните куда хотите.
Он отвернулся и ушёл. А я стояла и чувствовала, как бьётся сердце — громко, быстро, но ровно. Не от страха. От чего-то другого.
На корпоративе я была. Сидела за столом, ела салат, пила минералку. Никита Андреевич сидел во главе — как всегда, как хозяин. Говорил тосты, смеялся, хлопал мужиков по плечам.
В девять вечера, когда включили караоке и половина цеха пошла курить, я встала. Подошла к микрофону.
– Можно слово? – сказала я. – Не тост. Просто — слово.
Сорок пар глаз.
– Полтора года Никита Андреевич просит меня выполнять его личные поручения. Забирать дочку из школы. Возить машину на мойку. Покупать продукты для его жены. За полтора года — тридцать семь раз. В рабочее время и в выходные. Бесплатно. И если я отказывалась — напоминал, что знает причину моего ухода с прежней фабрики.
Тишина. Караоке играло фоном — какая-то песня про любовь.
– Так вот. Я ушла с прежней фабрики, потому что начальник меня оскорбил при всём цехе. Я написала жалобу. Меня уволили «по соглашению». Вот и вся страшная тайна.
Никита Андреевич встал. Стул скрипнул по полу.
– Глебова, ты —
– Я закончила, – сказала я. Положила микрофон на стол. И села на место.
***
Понедельник. Никита Андреевич со мной не разговаривал. Серёга-сварщик подошёл:
– Ну ты дала! Вся фабрика только про это и говорит.
Директор — Олег Михайлович — вызвал меня и Никиту Андреевича по отдельности. Мне сказал: «Алёна, вы могли прийти ко мне. Не обязательно было при всех». Я ответила: «Я полтора года молчала. Не помогло».
Никиту Андреевича не уволили. Объявили выговор «за ненадлежащее поведение». Личные поручения прекратились в тот же день. Ключи от джипа больше не летели на мой стол.
Но половина цеха считает, что я перегнула. «На корпоративе, при всех — зачем? Можно было тихо». Другая половина говорит: «Молодец. Давно пора было».
Прошёл месяц. Я работаю, Никита Андреевич работает. Здороваемся кивком. Маша по-прежнему ходит на танцы — но забирает её теперь бабушка.
Перегнула — или иначе он бы не остановился?