– Почему я узнаю о совещаниях из курилки?
Олеся даже не подняла глаза. Сидела за столом, листала журнал смен, ручка — между пальцев, как сигарета. Бригадир смены, двадцать восемь лет, три года на складе «ПродЛайн», и с первого дня моего выхода из отпуска — ни единого слова мне напрямую. Только через других. Только мимо.
Мне тридцать пять. Катерина Шилова, комплектовщица заказов, склад «ПродЛайн». Четыре года стажа. И три месяца полной изоляции.
Совещание по новому регламенту — я узнала от Тани у кулера. Изменение графика — увидела на доске, когда пришла на смену, которой у меня не было. Новая система маркировки — мне не прислали инструкцию, и я промаркировала двести коробок по-старому. Олеся написала рапорт: «Шилова — систематическое нарушение регламента маркировки».
Регламент, которого я не видела. Потому что мне его не дали.
– Олеся, я тебя спрашиваю, – повторила я.
– У меня нет времени на разборки. Информация в общем чате. Если не читаешь — твоя проблема.
В общем чате меня не было. Меня удалили «по ошибке» два месяца назад. Олеся обещала добавить — трижды. Не добавила.
***
Так началось после того, как Ира — моя лучшая подруга, четыре года бок о бок на складе — встала на сторону Олеси.
Ира и Олеся подружились на прошлогоднем корпоративе. До этого Ира была моей — обедали вместе, ездили на работу в одной машине, переписывались каждый вечер. После корпоратива Ира стала Олесиной — ходила к ней в кабинет на кофе, садилась рядом за обедом, смеялась тем смехом, который раньше предназначался мне.
Я не ревновала. Или думала, что не ревную. Но когда Ира перестала отвечать на мои сообщения — сначала через час, потом через три, потом вообще — я поняла: дело не в дружбе. Дело в выборе стороны.
А Олеся выбрала меня мишенью. Почему — я долго не понимала. Потом Таня-кладовщица объяснила у кулера:
– Ты на комплектации первая по скорости. Олеся тебя боится. Если начальство заметит — ей сравнение не в пользу.
Скорость. Я собирала двести сорок заказов в смену. Олеся — сто семьдесят. Но Олеся — бригадир, и у неё была печать, журнал смен и доступ к рабочему чату.
А у меня — изоляция.
Информационная, полная, методичная. Не сразу — постепенно. Сначала — удаление из чата. Потом — мои вопросы на совещаниях оставались без ответа: Олеся переводила тему. Потом — коллеги перестали подходить с рабочими вопросами: «Олеся сказала, обращайтесь к ней, не к Шиловой». Потом — мне перестали передавать изменения в заказах, и я дважды собрала неправильную комплектацию.
Два рапорта. Два замечания в личное дело. За ошибки, которые я допустила только потому, что мне не дали информацию.
Ира знала. Она сидела за соседним столом и видела, что со мной происходит. Но молчала. Один раз я подошла к ней на перекуре:
– Ира, ты же видишь, что она делает.
Ира затянулась. Выдохнула дым в сторону.
– Кать, не лезь. Олеся — бригадир. Она решает. Если ты не нравишься — подстройся.
– Подстройся — это как? Не работать быстрее неё?
Ира молчала.
– Ты моя подруга или уже нет?
Ещё одна затяжка. Длинная, медленная.
– Кать, я тут работаю. Мне семью кормить.
Вот и весь ответ.
***
На третий месяц я поняла: внутри склада проблему не решить. Начальник склада — Павел Дмитриевич — на стороне Олеси: она его устраивает, отчёты сдаёт, смены закрывает. Что у неё внутри творится — его не волнует, пока цифры в порядке.
А собственник — Марк Альбертович Кожевников — бывал на складе раз в три месяца. Лично. Ходил по рядам, смотрел, здоровался. Однажды — год назад — он остановился у моего стола и сказал: «Быстро работаете, Катерина. Молодец». Я запомнила — потому что за четыре года это был единственный раз, когда начальство выше бригадира сказало мне что-то хорошее.
Я нашла его номер в корпоративном справочнике. Личный, мобильный. Набрала вечером, после смены, сидя в машине на парковке у «Пятёрочки».
– Марк Альбертович?
– Да. Кто говорит?
– Катерина Шилова, комплектовщица со склада «ПродЛайн». Вы говорили мне год назад — «молодец». Я запомнила. Потому что с тех пор мне говорят только «нарушение регламента».
Тишина. Потом — голос, удивлённый, но не раздражённый:
– Расскажите.
И я рассказала. Пятнадцать минут. Без эмоций — факты. Удаление из чата — дата. Несообщение о совещаниях — даты. Изменение маркировки без уведомления — дата, номера рапортов. Мои показатели — двести сорок заказов. Показатели Олеси — сто семьдесят. Изоляция, рапорты, замечания.
Он слушал. Потом сказал:
– Катерина, пришлите мне всё это на почту. С цифрами и датами. Я разберусь.
Я прислала. Два листа. Аккуратно, по пунктам.
Через неделю на складе появился человек из центрального офиса. Аудитор — тихий мужчина с планшетом. Проверял чаты, журналы смен, рапорты. Разговаривал с каждым — со мной, с Олесей, с Таней, с Ирой.
Ира потом подошла ко мне в раздевалке.
– Ты написала собственнику?
– Да.
– Зачем? Можно было просто перевестись.
– Куда? На другой склад нет вакансий. В другую смену — те же люди. Перевестись — значит сбежать. А я ничего не сделала.
Ира молчала. Потом тихо сказала:
– Я знаю. Прости.
Результат: Олесю не уволили — перевели в другую смену, без бригадирства. Бригадиром стал Дима из ночной — спокойный, справедливый. Меня вернули в чат. Рапорты отменили. Показатели — по-прежнему двести сорок.
Ира здоровается. Но мы не обедаем вместе. И не ездим в одной машине. И не переписываемся вечерами. Четыре года дружбы — и всё.
Прошёл месяц. Склад работает. Коробки едут. Заказы собираются.
Правильно, что позвонила собственнику? Или надо было «подстроиться», как советовала Ира?