— Ты с Ленкой поговори. Только без рук, ладно?
Я услышал это, и у меня чешуя с пальцев посыпалась. Сижу на табурете в сарае, передо мной — ведро с окунями, руки по локоть в слизи, а в ушах — Надькин голос, дрожащий, как сопля на морозе.
— С чего мне с ней с руками-то? — говорю, а сам уже знаю. Мужское нутро — оно тупое, но верное. Как лайка, которая за километр чует медведя. Я ещё не знал что, но уже понял — что-то. И это что-то сейчас вылезет наружу и обгадит всё вокруг.
Надька замолчала. В трубке сопение, шорох — она там что-то мнёт, салфетку или край собственной кофты. Женщины всегда мнут, когда хотят сказать правду. Потому что правда для них — это не истина, а оружие. И они сначала примеряются, как им выгоднее ударить.
— Сань, ты домой-то когда вернулся?
— Час назад. Чё ты крутишь, Надь? Говори как есть.
Пауза. Долгая. Я слышу, как в сарае муха бьётся о стекло. Как на улице сосед дрова колет. Как моё собственное сердце начинает бить чаще — тук-тук, тук-тук, словно кто-то кулаком в рёбра.
— Этот мой новый… Игорь. — Она выдохнула его имя, как будто камень с души сбросила. — Мы с ним и с Ленкой… В общем, мы втроём всё это время. Пока тебя не было.
— В каком смысле — втроём?
— В прямом. В прошлые выходные, когда ты уехал. И в позапрошлые. У него дома. Все вместе. Пили, веселились… ну, ты понимаешь.
Я перестал дышать. Окунь на доске смотрел на меня мёртвым глазом, и мне показалось, что он сейчас засмеётся. Потому что рыба всегда знает больше, чем рыбаки.
— Ты мою жену привела к своему мужику, чтобы вы там втроём… — Я не договорил. Язык не повернулся.
— Не «привела», Сань. Она сама пришла. Мы просто начали встречаться втроём. Выпивка, разговоры. А потом как-то само… Игорь предложил, мы обе согласились.
— То есть вы, две подруги, занимались с ним этим вдвоём? Одновременно?
— Да. — Голос Надьки стал твёрдым, как будто она гордилась. — Не один раз. Мы так каждые выходные, пока ты на рыбалке. Сначала выпьем, потом в спальню. Втроём.
Тишина. Такой тишины я не слышал даже под водой, когда уши закладывает на глубине. В ней было что-то первобытное — как перед землетрясением, когда звери бегут из леса, а человек ещё тупой, ещё не понял.
— Надь. — Я медленно, очень медленно вытер руки о тряпку. — Ты сейчас говоришь, что тебя с моей женой вдвоём драл твой хахаль?
— Не «драл», Сань. Мы все трое получали удовольствие. Это был эксперимент. Ленке нравилось, мне нравилось, Игорю — тем более.
— А я? Вы чё, стервы, обо мне подумали?
— Так мы выпивали, а дальше как-то само собой.
— И поэтому вы решили, что можно? Моя жена решила, что можно напиваться и трахаться за моей спиной?
— Сань, не надо так… — Она вдруг замялась. — Она не хотела тебя обидеть. Просто… Игорь умеет раскрепощать женщин. Он нас обеих завёл. Сначала мы пили, потом целовались, потом он сказал: «А чего бы втроём не попробовать?» Ну, мы попробовали.
У меня зачесались кулаки. Так, что сил не было сидеть уже на одном месте, хотелось прибить гадину.
— И долго это продолжалось?
— Два месяца. Каждые выходные. Ты уезжал в пятницу вечером, мы приходили к нему в субботу. Иногда и в воскресенье утром.
— А почему ты мне только сейчас звонишь? Два месяца молчала?
— Потому что, Сань… — Надька всхлипнула. Громко, по-бабьи, с подвыванием. — Он теперь ко мне приходит, а спрашивает, где Лена. Понимаешь? Я ему не нужна. Я для него была — так, добавка. А Лена — главное блюдо. И потом, в последний раз он вообще со мной почти не… Он только с ней. А я сижу рядом, смотрю и плачу. Я ревную, Сань! Я ревную его к ней! Он мой! Я его нашла, он меня из депрессии вытащил после похорон мужа, а она пришла, красивая, и всё у меня отняла!
— Отняла? — Я усмехнулся. — Ты сама её привела. Сама согласилась втроём. А теперь плачешь, что он выбрал не тебя?
— Я думала, мы будем равны! — закричала она. — Я думала, мы втроём — любовь, страсть, всё честно! А он смотрит только на неё! Она стонет громче, она двигается лучше, она… она моложе меня, что ли? Я не знаю! Но мне больно!
Я слушал и чувствовал, как внутри у меня что-то ломается. Не сердце — нет. Что-то другое. Может быть, то самое доверие, которое я дарил своей бабе десять лет. Оказывается, пока я спал в палатке на Волге, она в чужой постели училась новым экспериментам.
— Ты сейчас мне рассказываешь про свою ревность, — сказал я. — А мне насрать на твою ревность, Надька. Ты и Ленка — две шлюхи. Одва месяца молчала. Другая меняла меня на какого-то Игоря. И вы делали это вместе. Не зря твой бывший муж гонялся за тобой с топором и называл гулящей, а я ещё защищал тебя, думал он белку словил. Это же ты его до могилы и довела своими похождениями, что он из запоя не выходил, как узнал о твоих изменах. И моя такая же оказалась.
— Не говори так!
— А как говорить? Вы напивались, вы трахались втроём, вы смеялись, наверное, надо мной? «Ой, Санька на рыбалке, а мы тут веселимся»?
— Нет! Мы про тебя вообще не говорили.
— Ой как хорошо, Надь. Что вы про меня не говорили. Как же я рад. Был Игорь, была водка, был секс втроём. А я — так, приложение. Кошелёк, который привозит рыбу.
Я нажал отбой.
Стоял в сарае, смотрел на окуней. Потом на свои руки — в чешуе, в крови, с запахом реки и смерти. И думал: вот так выглядит мужская жизнь. Ты уезжаешь на три дня на Волгу, чтобы отдохнуть от баб, от города, от этой вечной гонки. А возвращаешься, и оказывается, что пока ты ловил рыбу, твою жену и её лучшую подругу уже кто-то другой жарил одновременно. И они, суки, ещё и сравнивали, кому лучше.
Я взял ведро. Вышел во двор. Прошёл мимо гаража, мимо яблони, которую мы с Ленкой сажали пять лет назад. Подошёл к крыльцу и толкнул дверь ногой.
Дверь открылась.
Ленка сидела на кухне в халате. Красила ногти. На столе — бутылка красного полусухого, наполовину пустая.
Она подняла голову. Улыбнулась. Спокойно, как будто ничего не случилось.
— Привет, рыбак. Как клёв?
Я поставил ведро на пол. Окуни плеснулись. Ведро звякнуло.
— Клёв нормальный. — Голос чужой. Как будто не я говорю, а кто-то другой из меня лезет. — А у вас с Надькой как клёв? Втроём с Игорем?
Кисточка замерла. На секунду. Потом продолжила движение. Но я заметил эту секунду. Как заметил бы трещину на льду, на который собрался ступить.
— Откуда ты знаешь про Игоря? — спросила она всё так же спокойно. Даже слишком спокойно. Как будто репетировала этот вопрос.
— Надька звонила. Ревнует, говорит. Рассказала, как вы втроём трахались каждые выходные, пока я рыбу глушил.
Она положила кисточку на край баночки с лаком. Посмотрела на меня. В глазах — ни страха, ни стыда. Одна усталость. И ещё что-то, чего я раньше не замечал. Холодок. Такой же, как у окуня, который час лежит без воды.
— Сань, это не то, что ты думаешь.
— А что я думаю? Ты угадай с трёх раз.
— Мы просто отдыхали. Выпивали, разговаривали. Игорь интересный человек. Много знает. Мы обсуждали книги, фильмы…
— В спальне обсуждали? — перебил я. — Или втроём под одним одеялом?
— Саня, прекрати.
— Нет, Лена, ты прекрати. Ты у него ночевала? Вы с Надькой вдвоём его удовлетворяли? По очереди? Или одновременно?
Она вздохнула. Глубоко, как перед прыжком в воду.
— Одновременно, — сказала она. — Если хочешь знать. Мы делали это одновременно. Игорь умеет… распределять внимание.
У меня в глазах потемнело. Я схватился за край стола, чтобы не упасть.
— И ты мне так открыто об этом говоришь? — спросил я шёпотом.
— А тебе какая разница? — Она вдруг встала. Халат задрался, я увидел её бёдра. Те самые, которые я целовал. — Ты хочешь подробностей? Хочешь, я расскажу, что мы там вытворяли? Как он нас обеих раздевал? Как я кричала, а она смеялась?
— Заткнись.
— Нет, ты хотел правды — получи! — Она повысила голос. Глаза блестели — не от слёз, от злости. — Ты всегда на рыбалке, Саня. Всегда. Я одна дома. Мне нужно внимание, ласка, разговоры! А ты что? Ты приезжаешь с вонючей рыбой, чистишь её в сарае, а потом ложишься и храпишь. А Игорь — он пришёл, и мы с Надькой обе почувствовали себя живыми. Мы пили, мы танцевали, мы… мы делали такое, о чём ты даже не мечтал.
— И что, он лучше меня? — спросил я. — В постели?
— Он другой. Он умеет смотреть в глаза. Он умеет говорить такие слова, от которых внутри всё переворачивается. И он не боится, что мы вдвоём, ему нравится.
Я стоял и смотрел на неё. На женщину, которую любил. На женщину, ради которой я работал на двух работах, чтобы у неё была эта кухня, эта яблоня, этот холодильник. И я понял, что она права. Не в том, что я был плохим мужем — я был нормальным. А в том, что она уже придумала себе оправдание. И теперь ей всё равно, что я скажу. Потому что оправдание уже работает. Как анестезия.
— Два месяца, — сказал я. — Два месяца ты мне изменяла. Каждые выходные. А я сидел у костра и думал, какая у меня хорошая жена.
— Я не хотела тебя обидеть.
— Не хотела? А что ты хотела? Чтобы я вернулся и похвалил? «Молодец, девочка, хорошо повеселилась»?
— Я хотела, чтобы ты не узнал.
— Честно, Лена. Хотя бы сейчас. Честно.
Она замолчала. Потом сказала тихо:
— Я хотела, чтобы мне было хорошо. Мне было хорошо. Втроём. А про тебя я не думала. Извини.
— Извини, — повторил я. — Два месяца измен, а ты мне говоришь «извини».
Я прошёл в спальню. Достал её сумку — ту самую, с цветочками, которую она выбирала полдня на рынке, а потом звонила Надьке и спрашивала: «А тебе какая больше нравится?» Швырнул на кровать. Начал кидать вещи. Джинсы, кофты, трусы — зарядка от телефона, какая-то книжка по саморазвитию «Полюби себя настоящую», фен, плойка, косметичка.
— Не надо, Саш. Давай поговорим. — Она стояла в дверях, обхватив себя руками.
— Мы поговорили.
— Но я не хочу уходить.
— А что ты хочешь? Чтобы я остался, а ты бы дальше бегала к Игорю?
— Я больше не буду.
— Ах, не будешь. — Я рассмеялся. Громко, дико. Так, что она вздрогнула. — Ты два месяца уже была. Ты, Лена, уже была. Точка невозврата пройдена. Даже если ты больше никогда не пойдёшь — ты уже пошла. И я теперь буду знать. Каждую ночь. Каждый раз, когда ты на меня посмотришь. Я буду видеть не тебя, а его член в тебе.
— Саня, пожалуйста…
— Никаких «пожалуйста», всё. Разговор закончен.
Я схватил сумку, застегнул молнию. Она стояла, плакала — теперь по-настоящему, с всхлипами, с соплями, с дрожащими губами. Но мне было всё равно. Внутри — пустота. Как в том сарае. Как в ведре с окунями, которые уже не плывут.
— Куда я пойду? — спросила она. — У меня никого. Мама в области, подруги…
— Надька пустит. Или твой Игорь. Вы же теперь дружная семейка. Трахнитесь втроём ещё раз на прощание.
— Ты не можешь так со мной.
— Могу. И делаю.
Я взял её за плечо, крепко так. Повёл к двери. Она не сопротивлялась — пошла сама, только голову опустила. На пороге обернулась. Хотела что-то сказать — может, «прости», может, «я тебя всё равно люблю», может, «ты ещё пожалеешь». Но я закрыл дверь.
И услышал, как за дверью она плачет. Тихо, вжавшись в стену, как нашкодившая кошка.
Я открыл дверь на минуту и сказал:
— И да, Лен, чуть не забыл.
И вылил в неё ведро с рыбой прямо ей лицо, так смачно. Она верещала, как ненормальная. А я закрыл спокойно дверь, прошёл на кухню, сел на её место. Взял её бокал, допил вино. Оно было кислым — как её оправдания. Как моя жизнь, которая только что развалилась на куски.
Надька звонила на следующий день.
Я не взял.
Через час — снова. Сбросил.
Вечером — эсэмэска: «Сань, ты как? Ответь, пожалуйста. Я волнуюсь».
Я набрал: «Отвали».
Она не отвалила. Через два дня позвонила с чужого номера. Я ответил, потому что думал по работе.
— Сань, это я. Ты не бросай трубку, пожалуйста.
— Надь, я сказал — отвали.
— Подожди! Я хочу объяснить.
— Что объяснить? Как ты мою жену подвела под чужого мужика, чтобы трахаться с ним втроём?
— Я не подводила! — Голос у неё был больной, простуженный. Или от слёз. — Я познакомила её с Игорем, да. Думала, будем дружить компанией. Он же вдовец, я вдова, вы с Ленкой — семья. А потом он предложил попробовать втроём. И мы попробовали. И мне понравилось. Поначалу.
— Поначалу. А потом он стал выбирать Ленку, я это уже всё слышал.
— Да. — Всхлип. — Он теперь только с ней хочет. А я — третья лишняя. Я сижу, смотрю, как они целуются, и чувствую себя… вещью. Ненужной.
— А я, Надька? Как я себя чувствую, когда узнаю, что моя жена два месяца спала с левым мужиком?
— Ты должен меня понять. Я вдова. Мне не хватало мужского внимания. А Игорь — он такой… он умеет. Он нас обеих заставил… ну, делать то, что мы никогда не делали.
— Вы, две суки. Две подруги, мать вашу.
— А что такого? Мы женщины. Нам нужно тепло. Ты рыбу любишь больше, чем баб.
— Иди ты в жопу, Надька.
— Я просто хотела извиниться и чтобы ты забрал Лену. Запери её дома. Она к моему Игореше ходит, я же думала ты ей по морде дашь и запретишь ей, а не выгонять будешь.
Я нажал отбой. Потом ещё раз, когда она перезвонила. Потом заблокировал номер.
Через неделю уже всё поменялось. Слухи дошли, что Лена переехала к матери в область. Надька осталась одна. Игорь, говорят, нашёл себе третью — какую-то молодую из соседнего села. А эти две, лучшие подруги, остались у разбитого корыта. Потому что втроём — это весело, только пока ты не становишься лишней.
Я сидел в сарае, перебирал удочки. Окуней в тот день не ловил — не хотелось смотреть на их выпученные глаза. Взял пустые крючки, привязал новые поводки. Аккуратно, чтобы держали. Чтобы не подвели в самый ответственный момент.
За окном шёл дождь. Стучал по крыше, как те самые гвозди. Тук-тук. Тук-тук.
Я думал о том, что предать может кто угодно. Даже та, что приносит чай с малиной. А вот сказать правду — для этого нужно либо мужество, либо тупая бабья злость.
Надька выбрала второе. Потому что ей было обидно, что в этом тройничке она оказалась не главной. И за это я её, наверное, даже уважал чуть-чуть. Потому что без её злости я бы до сих пор жил с женщиной, которая красит ногти в моём доме после того, как её имел другой.
А так — один. С удочками, пустыми крючками и правдой, от которой тошнит по утрам.
Но эта правда — моя. И она честнее, чем всё, что мне говорили эти две женщины последние два месяца.
Я взял пустой крючок, посмотрел на него. Острый, блестящий, ни хрена не боится.
— Ну что, братан, — сказал я сам себе. — Будем жить дальше.
Крючок блеснул в ответ. Словно согласился.