– Мам, Анжела Викторовна сказала, что ты написала в родительский чат, что наш класс — сборище невоспитанных детей, – Данил стоял в коридоре с рюкзаком, красный, с дрожащей нижней губой. Ему было двенадцать, и он только что пережил самый унизительный день в школе.
Я не писала ничего подобного. Я вообще не состояла в этом родительском чате. Но кто-то — от моего имени — состоял.
– Данил, покажи мне этот чат.
Он протянул телефон. Общий чат родителей шестого «Б». Аватарка — моя фотография с прошлого Нового года, та самая, которую я выкладывала в закрытый альбом. Имя — «Вера Дмитриевна Соколова». Моё имя. Мои инициалы. Моё лицо.
И сообщения, которые я никогда не писала.
***
Светлана, моя кума, крёстная мать Данила, подруга с институтских времён — восемнадцать лет за одной партой, на одних вечеринках, на одних свадьбах. Она знала обо мне всё: фамилию, отчество, дату рождения, где я работаю, как выгляжу. У неё были мои фотографии — десятки, из совместных альбомов. У неё был доступ к моей странице в соцсетях — я никогда не закрывала от неё профиль.
Сын Светланы, Максим, учился в том же классе, что и Данил. Двенадцать лет, одна школа, одна параллель. Светлана была активной мамой: родительский комитет, чат, собрания. Я — нет. Я работала экономистом с графиком до семи вечера и на собрания ходила от силы два раза в год.
Два года назад Светлана создала в родительском чате аккаунт от моего имени. Без моего ведома, без моего согласия. Поставила мою фотографию, написала моё имя. И начала писать.
Не сразу — сначала безобидно: «Доброе утро, коллеги!», «Спасибо за информацию». Потом смелее: «Я считаю, что экскурсию нужно перенести», «Предлагаю собрать по пятьсот рублей на подарок учителю». Её аккаунт и «мой» — два разных номера, два разных голоса: Светлана была мягкой и дипломатичной, «Вера» — резкой и категоричной.
Зачем? Я поняла это не сразу. Светлана использовала «мой» аккаунт для грязной работы. Когда нужно было сказать учителю неприятное — писала от моего имени. Когда нужно было раскритиковать чьего-то ребёнка — от моего имени. Когда нужно было продавить своё решение в комитете — два голоса вместо одного, её и «мой», создавали иллюзию большинства.
За два года «Вера Дмитриевна» из чата успела: назвать трёх детей из класса «плохо воспитанными», обвинить учительницу физкультуры в халатности, потребовать отстранения одного мальчика за «агрессивное поведение» и — то самое сообщение, из-за которого Данил пришёл домой красный, — назвала весь класс «сборищем невоспитанных».
Двенадцать родителей знали «Веру Дмитриевну» как скандалистку. Учительница Анжела Викторовна считала, что я — проблемная мать. Данила одноклассники дразнили: «У тебя мамка психованная, она в чате пишет гадости».
***
Я узнала обо всём случайно — когда Анжела Викторовна вызвала меня в школу и положила передо мной распечатку переписки из чата.
– Вера Дмитриевна, мы хотим обсудить ваше поведение в родительском чате. Ваши высказывания создают нездоровую атмосферу в классе. Если это продолжится, мы будем вынуждены поставить вопрос о переводе Данила в другой класс.
Я смотрела на распечатку. Мои предполагаемые слова, моё имя, мои инициалы. Каждое сообщение — чужой текст под моей фотографией.
– Анжела Викторовна, – сказала я, чувствуя, как кровь отливает от лица, – я не состою в этом чате. Покажите мне номер телефона этого аккаунта.
Номер был не мой. Номер был Светланы — точнее, один из двух её номеров, второй, с которого она почти не звонила.
В тот вечер я сидела дома и три часа читала двухлетнюю переписку «себя самой». Сто двадцать семь сообщений, написанных от моего имени. Некоторые — безвредные. Большинство — ядовитые. Все — чужие.
Я позвонила Светлане:
– Света, зачем?
Пауза. Потом — спокойный, даже немного скучающий голос:
– Вер, ну ты же сама не ходишь на собрания, не участвуешь. Я просто представляла твои интересы. Ты же знаешь, какая я активная. Мне нужна была поддержка в чате, а ты всегда занята.
– Ты представляла мои интересы, называя чужих детей невоспитанными? Моего сына чуть не перевели из-за «моих» слов!
– Ну извини, немного переборщила. Удалю аккаунт, и всё забудется.
«Удалю и забудется». Два года кражи моей личности. Сто двадцать семь сообщений. Репутация разрушена. Сына дразнят. «Удалю и забудется».
***
Через две недели было плановое родительское собрание. Тридцать два родителя, Анжела Викторовна, завуч. Светлана сидела в третьем ряду.
Я попросила слово.
– Меня зовут Вера Дмитриевна Соколова, мать Данила Соколова. Последние два года некоторые из вас знали меня по родительскому чату. Я хочу сообщить, что все сообщения, написанные от моего имени в этом чате, были написаны не мной. Аккаунт с моей фотографией и моим именем создала другой человек. Этот человек сидит здесь, в этом зале. Это Светлана Геннадиевна Мирошкина, мать Максима, мой давний друг и кума — крёстная мать моего сына.
Тридцать голов повернулись к Светлане. Она сидела неподвижно, с белым лицом.
– Вот номер телефона, с которого велась переписка, – я показала экран. – Вот подтверждение оператора, что номер зарегистрирован на Светлану Геннадиевну. Вот скриншоты, вот даты, вот сообщения, которые она писала от моего имени. Сто двадцать семь штук за два года. Некоторые из них оскорбляли ваших детей. Я прошу прощения за каждое из этих сообщений, хотя не писала ни одного.
Светлана встала:
– Вера, ты не имеешь права!
– Ты два года использовала моё имя, мою фотографию и мою репутацию, Светлана. Я имею право рассказать правду.
Зал загудел. Анжела Викторовна побледнела — она два года ругала не ту мать. Трое родителей, чьих детей «Вера» называла невоспитанными, смотрели на Светлану с выражением, от которого мне самой стало не по себе.
***
Прошло полтора месяца. Светлана удалила аккаунт в тот же вечер. Из родительского комитета её попросили уйти. Максима не трогают — дети не виноваты, — но Светлану перестали приглашать на родительские посиделки. Анжела Викторовна принесла мне извинения и сняла вопрос о переводе Данила.
Кумовство закончилось. Восемнадцать лет дружбы закончились одним собранием. Светлана передала через общую знакомую: «Она публично уничтожила меня. При всех. Могла бы поговорить наедине, по-человечески». Наедине я говорила — «удалю и забудется».
Данил ходит в школу спокойнее. Дразнить перестали — теперь все знают, что «психованная мамка» была не его мамкой.
Я правильно сделала, что рассказала правду при тридцати родителях, — или можно было решить тихо и не уничтожать восемнадцатилетнюю дружбу публичным разоблачением?