– Руслан, ты серьёзно думаешь, что я у тебя что-то ворую? – Лариса стояла в дверном проёме с моим шуруповёртом Bosch в руках, и улыбалась. Улыбка была той самой — знакомой, чуть виноватой, которой она в браке прикрывала любую спорную ситуацию.
Шуруповёрт стоил девять тысяч рублей. Я купил его за два года до развода, и на корпусе остался след от маркера — буква «Р», которую я поставил, когда мы делили инструменты.
– Лариса, у тебя в руках мой шуруповёрт. С моей меткой. Ты взяла его из кладовки, пока я был на работе.
– Я его БРАЛА ПОПОЛЬЗОВАТЬСЯ. Верну через неделю. Ты параноик, Руслан.
Параноик. Три года одного и того же: вещи исчезали, я замечал, она отрицала.
***
Мне тридцать девять, Ларисе тридцать шесть. Развелись три года назад, в двадцать третьем. Однокомнатная квартира на Сурикова осталась мне — единственное, что досталось при разделе. Лариса получила машину, дачу родителей перешла ей по дарственной. Детей нет — не сложилось, и в каком-то смысле это упростило развод. Но не упростило ремонт.
Квартира досталась мне в состоянии «после совместной жизни»: обои тысяча девятьсот девяносто девятого года, трубы — двухтысячного, проводка — из категории «лучше не трогать». Ремонт начался в феврале двадцать четвёртого. Бюджет — четыреста восемьдесят тысяч, скопленных за полтора года с зарплаты в пятьдесят шесть тысяч. Я делал всё сам — руками, инструментом, по выходным.
Проблема: у Ларисы остался ключ. Мы не делили замок, потому что «зачем — мы же цивилизованные люди». Первый год я не замечал. На второй — начал.
Пропал набор торцевых головок (две тысячи триста рублей). Пропала дрель-перфоратор (четырнадцать тысяч). Пропал уровень, рулетка, удлинитель на четыре розетки. Пропала люстра в коробке — ещё не повешенная, из «Леруа Мерлен» за шесть тысяч восемьсот.
За два года я насчитал семнадцать пропавших предметов на общую сумму пятьдесят три тысячи рублей. Каждый раз — одинаково: я уходил на работу, приходил — вещи нет. Спрашивал Ларису — и каждый раз один ответ:
– Руслан, ты сам потерял. У тебя вечный бардак.
– Руслан, наверное, рабочие взяли, когда плитку клали.
– Руслан, ты параноик. Я не хожу к тебе в квартиру.
Но она ходила. Соседка Римма с третьего этажа видела: «Руслан, Лариса заходила в среду днём, была минут двадцать». Среда — мой рабочий день с восьми до шести.
***
Весной двадцать шестого я начал финальный этап ремонта — ванная. Заказал плитку за тридцать две тысячи, смеситель за восемь, зеркало с подсветкой за двенадцать. Вложил всё в ремонт и понял: если хоть что-то пропадёт — я не восстановлю, бюджет исчерпан.
И я поставил камеру. Маленькую, с записью на карту, за три тысячи четыреста. Установил в коридоре, направил на входную дверь. Никому не сказал.
Через четыре дня камера поймала: пятнадцатого апреля, среда, четырнадцать ноль семь — Лариса открывает дверь своим ключом. Заходит. Идёт в кладовку. Выходит через семнадцать минут с моей дрелью-перфоратором (той самой, которую «рабочие взяли»), рулеткой и пакетом, в котором — я потом проверил — лежали три упаковки саморезов по четыреста рублей.
Семнадцать минут. Три года. Пятьдесят три тысячи рублей в инструментах.
Я сохранил видео. Скопировал на флешку. И стал ждать.
***
Ждать пришлось неделю. Пришёл на день рождения общего друга Артёма — тридцать пять лет, ресторан «Якорь», восемнадцать гостей. Лариса тоже пришла — после развода мы «остались друзьями» в глазах общих знакомых.
За столом я дождался тоста Артёма, встал и сказал:
– Артём, с днём рождения. И у меня подарок — не тебе, а всем. Маленький фильм.
Достал телефон, подключил к телевизору ресторана через HDMI (заранее договорился с администратором — сказал, что покажу поздравительное видео). На экране: Лариса. Дверь. Ключ. Кладовка. Дрель. Рулетка. Пакет с саморезами. Семнадцать минут.
Зал смотрел молча. Лариса — тоже, первые тридцать секунд. Потом лицо изменилось — краска поднялась от шеи к скулам, пальцы вцепились в салфетку.
– Руслан, – она сказала тихо, но все слышали, – ты ставил камеру? В СВОЕЙ квартире — на МЕНЯ?
– Лариса, ты три года заходила в МОЮ квартиру моим ключом и выносила мои вещи. На пятьдесят три тысячи. Я просил вернуть — ты называла меня параноиком. Камера — единственное, что ты не могла назвать параноидом.
Артём кашлянул. Его жена смотрела на Ларису. Мой друг Эдуард — единственный, кто верил мне все три года — поднял бокал и молча кивнул.
Лариса встала, взяла сумку и ушла. У двери обернулась:
– Ты мог показать мне это наедине. Это месть, Руслан. Не справедливость — месть.
***
Прошло пять недель. Лариса вернула дрель, шуруповёрт, уровень и рулетку. Остальное — «не помнит, куда дела». Ключ от квартиры я забрал и сменил замок — две тысячи четыреста рублей. Ремонт заканчиваю один, в тишине.
Артём сказал: «Руслан, видео — это было сильно. Но на моём дне рождения — серьёзно?» Я ответил: «Артём, на что бы ты обратил внимание — если бы я просто сказал словами? Ты бы решил, что я преувеличиваю. Как три года решал».
Римма из третьего этажа: «Молодец, Руслан. Давно пора было».
Лариса через общих знакомых передаёт: «Он поставил скрытую камеру и выставил меня воровкой при всех. Это незаконно и жестоко».
Одни говорят: «Три года воровала — получила по заслугам. Камера — умно». Другие: «Скрытая съёмка и публичный показ — это нарушение. Мог бы пойти в полицию, если хотел по закону. А устроил шоу на чужом празднике — это месть, а не правда».
Правда — на видео. Всё остальное — интерпретация.
Я правильно сделал, что показал видео с камеры при всех на дне рождения друга, — или нужно было решить с бывшей женой наедине?