Представьте: фильм сдают в Госкино пять раз. Пять. После каждой сдачи возвращают со списком замечаний. Председатель Комитета смотрит на экран, хлопает себя по колену и роняет фразу, которая потом войдёт в историю советского кино: «У нас, конечно, свобода творчества! Но не до такой же степени!» А спустя двадцать лет тот же чиновник назовёт этот фильм своим любимым. Вот такая история у «Зеркала» Андрея Тарковского - картины, которую сначала пытались похоронить, а потом весь мир признал шедевром.
Но как вообще это стало возможным? Как фильм без сюжета, без привычного героя, без нарратива, понятного советскому зрителю, не просто выжил, но и прорвался на экраны? Об этом стоит рассказать подробно. Потому что история создания «Зеркала» - это не просто байка о борьбе художника с цензурой. Это история о том, как личная боль одного человека превращается в кино, которое задевает всех.
Семь лет на пути к плёнке
Идею будущего «Зеркала» Тарковский начал вынашивать ещё в 1967 году. Вместе со сценаристом Александром Мишариным они бродили вдоль Измайловских прудов и разговаривали о том, каким может быть фильм, в котором современная история отражалась бы через судьбу одного человека. Сценарий поначалу назывался «Исповедь», потом «Белый, белый день». Замысел был дерзким: снимать мать режиссёра скрытой камерой, задавать ей вопросы о жизни и смерти, добре и зле. Позже от идеи скрытой съёмки отказались как от аморальной, но интонация исповеди осталась.
Готовый сценарий лёг на стол председателя Госкино Алексея Романова. Тот отверг его категорически. Без объяснений, без переговоров. Тарковскому пришлось переключиться на «Солярис». Шли годы. В 1972 году сменился председатель Госкино: им стал Филипп Ермаш. Подул иной ветер. Тарковскому сказали: снимай что хочешь. Летом 1973 года в подмосковном Тучково, наконец, начались съёмки того, что семь лет ждало своего часа.
Но с первых же дней на площадке пошло не так.
Постоянный оператор Тарковского Вадим Юсов, снявший «Иваново детство», «Андрея Рублёва» и «Солярис», отказался работать над «Зеркалом». Он объяснил это прямо: «Я внутренне не принял сценарий. Мне не нравилось, что, хотя речь в нём идёт о самом Тарковском, в жизни всё было не так». Режиссёра это потрясло. Ближайший соратник ушёл именно тогда, когда снимался самый личный фильм. Оператором стал Георгий Рерберг - и его работа в «Зеркале» впоследствии назовут настоящим операторским подвигом.
Семейный фильм с семейными ранами
«Зеркало» буквально стало семейным проектом. Стихи отца режиссёра, знаменитого поэта Арсения Тарковского, звучат за кадром - и их читает сам поэт. Постаревшую мать сыграла настоящая мать режиссёра, Мария Вишнякова. Жена Лариса Тарковская появляется в эпизодической роли. Сам Андрей Тарковский тоже попал в кадр - но только руками: руки умирающего у смертного одра. Лица не видно. Только кисти.
Это не кокетство и не игра в символы. В «Зеркале» личное и историческое переплетены так плотно, что их не разделить. Детская травма - уход отца из семьи, когда Андрей ещё был ребёнком, - разворачивается на фоне войны, испанских хроник, документальных кадров с острова Даманский. Частная жизнь одной семьи становится метафорой целого века.
Маргарита Терехова сыграла сразу двух женщин: молодую мать из 1930-х и жену главного героя из 1970-х. Двух разных людей, похожих до неразличимости, как в зеркале. Никаких лишних объяснений. Зритель должен был сам почувствовать этот болезненный повтор, когда прошлое и настоящее накладываются друг на друга. Олег Янковский сыграл молодого отца - на роль его никто не вызывал специально, как-то сразу решили, что это он.
А сцену в типографии, где мать в грозу мчится исправлять страшную опечатку, понимали все, кто жил в то время. Опечатка в имени Сталина - такая ошибка в газете могла стоить людям жизни. Тарковский не объясняет это в фильме. Просто показывает животный ужас женщины, несущейся под дождём к типографии. И каждый зритель, переживший ту эпоху, чувствовал этот страх собственными нервами.
Монтаж как мучение
Когда материал был отснят, началось то, что Тарковский и монтажёр Людмила Фейгинова потом вспоминали с содроганием. Снятые эпизоды не складывались ни в какую последовательность. Режиссёр придумал метод: написал названия всех сцен на карточках и разложил их по 32 кармашкам. «Продажа серёжек», «Типография», «Сеанс гипноза», «Испанцы» - и так далее. Перекладывание карточек заняло больше двадцати дней. В каждом из вариантов обнаруживались эпизоды, которые не вписывались в образную цепочку, нарушали что-то неуловимое.
Именно Фейгинова настояла на том, чтобы эпизод «Я могу говорить», где врач работает с заикающимся подростком, вынести в пролог. До этого сцена была внутри фильма. Казалось бы, незначительная перестановка. Но именно она задала тон всему «Зеркалу» - эта немота, которая преодолевает себя, этот голос, прорывающийся наружу через усилие. Фейгинова же предложила читать стихи Арсения Тарковского на фоне документальной хроники. Режиссёр согласился. И поэзия сделала хронику поэтичнее, а хроника сделала поэзию достовернее. Два потока, которые по отдельности казались несоединимыми, вдруг зазвучали в унисон.
Пять сдач и один приговор
Готовый фильм показали в Госкино. Председатель Ермаш хлопнул себя по колену: «У нас есть свобода творчества, но не до такой же степени!» Это была не просто эмоция. Это был приговор прокату.
«Зеркало» сдавали в Госкино пять раз. После каждой сдачи возвращали с замечаниями. Разгорались споры о «доступности» картины. Чиновники настаивали: советский зритель фильм не поймёт. Тарковский отвечал спокойно и жёстко: «Поскольку кино всё-таки искусство, оно не может быть понятно больше, чем все другие виды искусства». Никаких изменений в фильм в итоге не внесли. Но цена этой победы оказалась высокой.
Директор Каннского кинофестиваля приехал в Москву для отбора картин. Ермаш всеми силами старался не дать ему посмотреть «Зеркало». Директор всё же прорвался к просмотру и пообещал: фильм получит Золотую пальмовую ветвь. Именно это и испугало чиновников сильнее всего. Советский фильм, который точно победит на Западе, - это был бы скандал совершенно иного рода. Слишком личный, слишком неудобный, слишком непохожий на то, каким должно быть советское кино.
В итоге «Зеркало» не попало ни на Каннский фестиваль, ни на конкурс Московского кинофестиваля. В советский прокат его выпустили ограниченным тиражом. В Москве фильм шёл только в трёх кинотеатрах. Упоминать о нём в прессе цензура запрещала. А в Париже на Елисейских полях выстраивались очереди. В течение двух недель парижане стояли за билетами, чтобы посмотреть русский фильм без сюжета, без привычного героя, без хэппи-энда. Это было беспрецедентно. Там никто не объяснял зрителям, можно ли это понять. Там просто продавали билеты, и люди шли.
Провал, который оказался триумфом
После премьерного показа в московском Доме кино желающих было втрое больше, чем вмещал зал. В давке вышибли стеклянную дверь. Один из режиссёров, посмотревших картину, подбежал к приятелю прямо на улице и выдохнул: «Ты знаешь Тарковского? Я только что видел его картину "Зеркало" - грандиозное кино! А мы с тобой сделали какую-то ерунду».
Тарковский сам признавался: не было в его жизни фильма, который коллеги приняли бы так по-разному - с возмущением и с восхищением. Зрители присылали письма. Одни спрашивали, как это всё вообще понимать. Другие писали, что фильм - это их собственная жизнь, их мать, их детство, их война. Люди узнавали в чужих воспоминаниях свои собственные. Это и есть главный парадокс «Зеркала»: самый личный фильм оказался самым универсальным.
В начале 1990-х, уже после смерти Тарковского, «Зеркало» наконец получило первую прокатную категорию - то признание, которого при жизни режиссёра так и не случилось. А Филипп Ермаш, тот самый председатель Госкино, который произнёс свой знаменитый приговор, спустя годы назвал «Зеркало» своим любимым фильмом. Что это - запоздалое раскаяние? Или честность, на которую не хватало смелости в 1974 году? Не знаю. Но эта история кажется очень точной метафорой того, как время работает с настоящим искусством.
Оно не спрашивает разрешения. Оно просто ждёт.
Если вы ещё не видели «Зеркало» - посмотрите не как кино со сложным сюжетом, а как поток чужой памяти, в которой вдруг начинает мерцать чтото своё. Не нужно ничего понимать с первого раза. Тарковский сам говорил, что стихи не читают однажды. Этот фильм тоже.
А если вы его уже видели - расскажите в комментариях: что задело сильнее всего? Эпизод в типографии? Гречишное поле? Или голос отца, читающего стихи за кадром?
Сохраняйте эту статью, чтобы не потерять. Ставьте палец вверх, если было интересно. Пересылайте друзьям, которые любят настоящее кино. И подписывайтесь на канал - здесь рассказываем о советском кино так, как о нём редко говорят: через живых людей, реальные истории и то, что осталось за кадром.
Уважаемые читатели! Если читаете в ОК, переходите на 👉 канал, там выходят статьи раньше и найдете больше 📚интересных статей.
Основано на биографических материалах.
ВСЕ ФОТО из открытого доступа Яндекс.Картинки