— Ну а чё такого-то? — Роман откинулся на спинку кухонного стула, с хрустом повертев шеей. — Я ж тебе, между прочим, вон какую стену выровнял. Можно сказать, выходной угрохал.
Вера, стоящая у плиты с лопаткой в руке, почувствовала, как её внутренняя «прожжённая тётка», которую она так старательно прятала за боязнью ссор, начала скрестись изнутри когтями. Но чтобы понять, как они дошли до этого вечера, когда сковорода с котлетами стала яблоком раздора, нужно было вернуться на несколько месяцев назад, в самую обычную осень, когда Вера ещё и не думала, что когда-нибудь будет стоять на собственной кухне и считать котлеты.
Познакомились они почти сразу после развода Веры, когда она только-только вынесла последний чемодан с детскими вещами, оставив бывшему мужу, Евгению, всё нажитое за восемь лет брака, включая ипотечную квартиру.
Роман тогда был просто «приятелем приятеля», маячил где-то на периферии её жизни, иногда ставил лайки в соцсетях, иногда писал что-то нейтральное вроде «как дела?» — и получал такие же нейтральные ответы.
Вера не искала отношений, залечивала раны, училась жить одна с дочкой, перебиваясь с зарплаты на зарплату и снимая однокомнатную квартиру. А Рома, как потом выяснилось, тоже был не в том состоянии, чтобы бросаться в омут с головой. Он разъехался с девушкой, с которой прожил три года, снимал комнату в общаге, копил на новую машину и, кажется, просто нуждался в человеческом тепле ровно настолько, насколько Вера была готова его давать без всяких обязательств.
Их «дружба телами», как она сама это цинично называла в разговорах с подругой Надей, началась случайно и продолжалась с большими перерывами. Раз в месяц, а то и реже, когда дочка уезжала к бабушке, Вера могла позволить себе расслабиться, выпить бокал вина, и Рома каким-то образом оказывался рядом. То помогал принести тяжёлую сумку из магазина, то подвозил на своей раздолбанной «девятке». Между ними не было нежности, но было уважение и чёткое понимание: ни намёка на совместное будущее. Вера была прямолинейна до жёсткости: «Я не готова, я не хочу, давай без этого». Рома кивал, соглашался, и каждый раз после их редких встреч исчезал на недели, не докучая, не требуя продолжения. Это устраивало её до безумия. Настолько, что она даже начала подумывать: а может, так и надо? Без быта, без общих планов, без необходимости готовить ужины и стирать чужие носки.
Но зима всё изменила. Вера сама заметила, как в начале декабря Роман вдруг стал чаще появляться на горизонте. Сначала — сообщение с вопросом, как продвигается ремонт в квартире, которую Вере отдали родители, забрав к себе бабушку, до этого проживавшую там. Потом — предложение: «Слушай, у меня выходной, давай я помогу с отделкой? А то одной тяжело».
Она отказалась, сказала, что справится. Но через неделю он приехал сам, без приглашения, с инструментами и упаковкой жидких обоев, которые кто-то отдал ему дёшево. Помог снять старую краску с потолка, загрунтовал стены и под конец, вытирая руки тряпкой, произнёс фразу, которая тогда показалась Вере невинной: «А давай попробуем? Ну, серьёзно. Я вижу, что мы друг другу подходим, и мне надоело быть проходящим вариантом».
Вера помнит, как долго она тогда молчала, разглядывая его испачканные шпаклёвкой джинсы и искреннее, почти мальчишеское выражение лица. Она знала, что ей нужно сказать «нет». Ей нужно было сосредоточиться на дочке, на ремонте, на своей хрупкой финансовой стабильности. Но она устала, ей хотелось тепла, и Рома, этот спокойный, нетребовательный мужчина, который никогда не давил, не устраивал сцен, казался безопасным. Она выдвинула условия: никаких переездов, никакого совместного проживания как минимум год, а лучше два. Никаких финансовых смешений и полное уважение к её границам. Он согласился, даже не моргнув, и тогда Вера позволила себе поверить, что на этот раз всё будет иначе.
Первые недели были именно такими, как она мечтала: прогулки по вечернему городу, кино, кафе, разговоры о книгах и планах. Рома оказался на удивление лёгким собеседником, и когда он знакомился с её пятилетней дочкой Алисой, вёл себя деликатно. Принёс конструктор, а не дешёвые сладости. Вера смотрела на это и потихоньку оттаивала, хотя внутри всё равно жила настороженность, как маленькая заноза, которую нельзя вытащить, но можно научиться не замечать. Она даже позволила ему участвовать в ремонте, потому что помощь действительно была нужна, и Рома помогал по-настоящему: не отлынивал, не жаловался, не требовал благодарности. Или она так думала.
Проблемы начались исподволь, так незаметно, что Вера сначала списывала всё на собственную мнительность. Всё началось с мелочей. Когда Роман оставался помочь допоздна, он начинал смотреть на часы и говорить что-то вроде: «Слушай, а может, я тут заночую? А то завтра рано начинать, а мне через весь город мотаться». Вера, которая ненавидела отказывать и боялась показаться негостеприимной, соглашалась. Потом он начал просить чай, потом — бутерброды, а однажды, когда она устала и не хотела готовить, он обиженно спросил: «Ну что, я тебе только штукатурить нужен, а накормить меня сложно?» Вера тогда промолчала, но осадок остался.
Следующим этапом стали совместные обеды. Ремонт шёл полным ходом, и иногда Вера приезжала домой в обед, чтобы перекусить. Роман, который был там же, естественно, присоединялся. Потом он начал спрашивать: «А супа нет? А чего без горячего?» И Вера, чувствуя себя виноватой, начинала варить супы, тушить мясо, печь пироги, хотя её бюджет трещал по швам, а дочка требовала новых сапог. Она пыталась поговорить, мягко, по-дружески, мол, давай иногда покупать продукты вместе, раз мы так часто теперь питаемся вдвоём. Рома соглашался, но ни разу сам не предложил сходить в магазин или скинуться, ссылаясь то на машину, которая «жрёт масло как не в себя», то на съём, на который ушли все деньги, потому, что зарплату задержали. Вера кивала, понимала, но внутри у неё нарастало глухое раздражение, которое она, привыкшая быть удобной, давила в себе с удвоенной силой.
Именно в этот период случился эпизод с букетом, который потом, когда всё пошло под откос, она вспоминала с особой горечью. Роман пришёл без предупреждения вечером, с хризантемами в руках, и сказал, что соскучился. Вера только что помыла полы и уложила дочку спать, она устала, но обрадовалась вниманию. Они сели пить чай, он съел котлеты, которые она приготовила на завтра для Алисы, а потом, когда Вера уже зевала, спросил: «Может, останусь? Завтра рано уезжать, а у тебя так тепло и спокойно». Она согласилась, хотя внутренний голос кричал: «Нет, не надо, это опять та же история».
Наутро, когда она собирала Алису в садик, Рома, уже одетый, бросил небрежно: «А положи мне с собой тех котлет, вкусные были. И хлеба кусок. На работе нормально не поешь». Вера, не умеющая говорить «нет» в глаза, положила. И только когда за ним закрылась дверь, она с ужасом осознала, что теперь это становится системой. Что её холодильник, её скрупулёзно расписанный бюджет, её время и силы постепенно начинают работать на взрослого, полностью дееспособного мужчину, у которого, конечно, «туго с деньгами», но который при этом находит средства на цветы и бензин, чтобы приехать к ней, а не на то, чтобы самому купить себе котлеты.
В тот вечер, когда Алиса уехала к бабушке на три дня, Вера приготовила ужин, и они остались вдвоём. Рома остался ночевать сам, без всякого приглашения, просто заявив: «Я никуда не поеду». Вера тогда ещё не возражала, потому что скучала, потому что хотелось близости, потому что ей казалось, что она просто сходит с ума, разводит паранойю там, где человек просто хочет быть рядом. На следующий день он опять остался, и они снова ужинали, и снова она готовила, и снова он просил с собой на работу. А через день случился тот самый вечер с котлетами, который стал последней каплей.
Вера стояла тогда у плиты, жарила мясо, и смотрела, как Роман свободно расхаживает по её кухне, открывает холодильник без спроса, наливает себе компот, комментирует, что соленья хороши, и говорит: «Давай останусь, у тебя. У меня дома пустой холодильник». И в этот момент та самая «старая тётка», которую она так не хотела в себе видеть, вдруг выпрямилась во весь рост и сказала: «Хватит. Сейчас или никогда». Она ещё пыталась говорить мягко, намёками, но Рома либо не понимал, либо не хотел понимать. И тогда Вера перешла в наступление, уже не думая о воспитании и страхе ссор.
— Рома, — начала она, когда он пододвинул к себе тарелку с котлетами. — Мы договаривались без переездов, без ночёвок системных. А сейчас уже третьи сутки, и я чувствую, как начинаю считать каждую твою ложку. Это не про тебя, это про меня. Я не могу, не готова, у меня бюджет, дочка, ремонт, я только начинаю дышать, а ты...
— Да какие переезды? — он перебил её с набитым ртом. — Ты же сама говорила, что дочь у бабушки, чего одной сидеть? Я вон, цветы тебе вчера принёс. Букет нормальный. Или ты предлагаешь, чтобы я по часам отмечался?
— Я предлагаю уважать мои границы, — Вера сжала кулаки, чувствуя, как внутри закипает злость, которую она столько месяцев подавляла. — Ты просишь еду с собой, ты остаёшься без спроса, ты говоришь, что хочешь «тепла», но при этом даже не предлагаешь сходить в магазин или скинуться на продукты. Я не твоя мама, Рома, и не столовая.
— Слушай, ну ты чего? — в его голосе послышались нотки обиды, он отодвинул тарелку и выпрямился на стуле. — Я же не просто так. Я вон, стену тебе выровнял, мешки таскал. Или ты предлагаешь, чтобы я, как гость, по часам отмечался? Пришёл-ушел?
— Я предлагаю, чтобы мы оба понимали: у меня нет бюджета кормить взрослого мужчину. У тебя съём, машина, я всё понимаю, что у тебя с деньгами туго. Но у меня тоже туго, Рома. Я только-только начала вылезать из кредитов, у меня дочка, и я не могу себе позволить ещё одну статью расходов.
— Ах, то есть я теперь статья расходов? — Роман встал, отодвинув стул со скрежетом. — Ты сейчас говоришь как баба, которая хочет халявный ремонт. Чтобы мужик пахал, таскал мешки, штукатурил, а потом — «спасибо, до свидания, ты не должен здесь питаться». Ты мне сама сказала: «помоги». Я помогаю и не прошу у тебя денег. Я прошу нормального человеческого отношения, а не учёта каждой съеденной котлеты.
— Я не веду учёт! — соврала Вера, хотя мысленно она уже прикинула, что за эти три дня он съел продуктов на две тысячи, если не больше, учитывая мясо, овощи.
— Ведёшь, — отрезал Роман. Он подошёл к окну, повернулся спиной к подоконнику и сложил руки на груди. — Знаешь, в чём твоя проблема? Ты боишься. Ты так боишься повторить прошлое, что душишь всё на корню. Я тебе цветы, внимание, я к дочке твоей привыкаю, стараюсь. А ты котлеты считаешь. Это не жадность, Вера. Это какое-то душевное скупердяйство.
Вера стояла посреди кухни, чувствуя, как её колотит мелкая дрожь. Он был прав. Но прав был только наполовину. Её страх был выстрадан и имел под собой не только абстрактные опасения, но и реальные цифры в телефоне, в приложении банка, где каждая строка была расписана до копейки. Она не могла позволить себе кормить мужчину, у которого «туго с деньгами», потому что её собственная финансовая подушка безопасности была тонкой.
— Ты считаешь меня скупердяйкой? — тихо спросила она, сжав кулаки.
— А ты как хотела? — парировал он. — Ты мне заявила, что не хочешь тратить деньги на взрослого мужчину. Я тебя что, прошу купить мне джинсы или айфон? Я тебя прошу поесть, чёрт возьми! Когда мужчина и женщина встречаются, это нормально — заботиться друг о друге. Ты готовишь — я прибиваю полки, ношу мешки. Или мы теперь будем делить: твоё — моё, и вести учёт, кто сколько вложил в отношения?
— А давай! — вдруг выпалила Вера, и сама испугалась своего тона. — Давай вести! Сколько ты вложил в стройматериалы? Я покупала всё сама. Ты помогал физически, да, я это ценю. Но ты при этом здесь ночуешь, ешь, просишь с собой. Ты думаешь, это ничего не стоит? Ты думаешь, я железобетонная? Я после развода только на ноги встала, а ты хочешь, чтобы я тебя обеспечивала!
— Обеспечивала?! — Роман даже рассмеялся, но смех вышел нервным. — Слышишь себя? Ты меня, работягу, который делает тебе ремонт, называешь иждивенцем? Да ты... — он запнулся, подыскивая слово, но не нашёл ничего лучше, чем махнуть рукой. — Да пошла ты со своей жратвой!
Он быстро прошёл в прихожую, и Вера, сама не своя от страха и злости, двинулась за ним. Она видела, как он натягивает ботинки, шнурует их грубыми пальцами. На душе было мерзко, гадко, и где-то в глубине сознания уже начинала шевелиться привычная вина. «Ну зачем я так? Ну человек устал, хотел тепла, а я...» Но тут же другая, более сильная часть её существа, та самая «старая тётка», которую она так стеснялась, вцепилась в этот страх вины и заорала: «Не смей! Не смей извиняться! Ты права!»
— Рома, подожди, — слова вырвались сами собой, но не те, что она планировала. Она планировала извиниться, сказать, что погорячилась, но сказала совсем другое. — Ты сейчас уйдёшь, и всё будет кончено. Потому что я не умею иначе. Я не умею быть той самой хлебосольной хозяйкой, которая кормит мужика, пока он делает вид, что помогает, потому что ему «нравится проводить время». Я тебе сразу сказала: никаких переездов, никаких совместных бытовых экспериментов ближайшие два года. А ты, как только дочка уехала, начал планомерно тут обживаться. Ты думаешь, я не понимаю, что это такое?
Рома замер с одной ногой в ботинке, второй ещё босой, и уставился на неё.
— Что такое? — глухо спросил он.
— Попытка заехать на халяву, — выплюнула Вера, и ей стало легче, словно нарыв прорвало. — Не на полную, нет, ты же умный. Сначала «остаться помочь», потом «приготовь с собой», потом «чай с котлетами» и букет как отмазка. А там глядишь, и «у меня же съём, зачем я буду платить за квартиру, если мы всё равно вместе». Я это проходила. Проходила! И больше не хочу.
— Да кто тебе сказал, что я буду заезжать?! — взревел он, забыв про второй ботинок. — Ты в своём уме? Я мужик, у меня своя хата, пусть и съёмная, я себя обеспечить могу! А ты тут... со своим ремонтом, ты просто хочешь, чтобы я убирался, потому что тебе страшно, что ты опять вляпаешься! Ты, Вера, не просто мямля, ты параноик. Ты видишь угрозу там, где человек тянет к тебе руки!
— Тянет руки, чтобы взять, а не дать! — крикнула она в ответ. — Где твоя помощь с продуктами? Где ты хоть раз сказал: «Вер, давай я сгоняю в магазин, куплю чего»? Нет! Ты говоришь: «Приготовь, останусь, давай с собой на работу». Ты пришёл с пустыми руками и ушёл с полным брюхом и контейнером!
Он выпрямился во весь рост, и в маленькой прихожей, заставленной банками с краской и рулонами обоев, стало тесно. Роман сжал челюсти так, что желваки заходили ходуном.
— Значит, я, значит, халявщик? — его голос упал до опасного шёпота. — А кто, по-твоему, шпаклевал твои стены? Кто грузил эту долбанную керамогранитную плитку на пятый этаж без лифта, потому что грузчиков ты «не заложила в бюджет»? Я это делал, потому что... потому что думал, мы строим что-то настоящее. А ты... ты сидишь и считаешь котлеты.
— Я строю свою жизнь. А ты решил встроиться в мой бюджет, новой статьей расходов. Ты знаешь, сколько я зарабатываю? Знаешь, что я расписываю каждую покупку за три недели вперёд? Нет. Тебе это неинтересно. Тебе интересно, чтобы было «тепло» и «вкусно». И плевать, что я, чтобы накормить нас троих, с дочкой, отказываю себе в новой куртке.
— Ах, ты ещё и куртку из меня купить не можешь?! — он хлопнул себя ладонями по бёдрам. — Слушай, хватит! Я не просил тебя меня кормить, как на убой. Я предложил: давай пробовать серьёзные отношения. А ты, получается, готова только на моём горбу въехать в отремонтированную квартиру, а как только дело доходит до мелочей — сразу в кусты, потому что «триггерит»?
— На твоём горбу? — Вера даже поперхнулась от такой наглости. — Да если бы я хотела въехать на чьём-то горбу, я бы разводилась не так, как разводилась! Я бы забрала у бывшего всё, что можно, а не вышла с одним чемоданом и дочкой! Ты вообще понимаешь, с кем имеешь дело? Я самостоятельная женщина. Мне не нужен мужик, который будет мне стены шпаклевать ценой моего холодильника!
Роман наконец надел второй ботинок, даже не развязав шнурки, просто затолкав ногу. Он взялся за ручку двери, но не открыл её, а обернулся. В его глазах было что-то похожее на боль, но боль эта была злая. Вера поняла: они перешли черту, после которой возврата нет, и, возможно, это к лучшему.
— Знаешь, — сказал он, глядя на неё сверху вниз, — я сейчас понял одну вещь. Ты не мямля. Ты скупая, расчётливая баба, которая прикрывается страхами и воспитанием. Ты боишься ссор? Да ты только что устроила скандал из-за того, что я съел две котлеты и попросил с собой. Это не страх, это... это жадность, приправленная прошлыми обидами. Ты не готова к отношениям.
— Пошёл вон, — тихо сказала Вера. — Пошёл вон из моего дома, из моего ремонта, из моей жизни. Я лучше сама буду таскать мешки, чем буду доказывать взрослому мужику, что я не столовая и не банкомат.
— Иди ты... — он не договорил, махнул рукой и вылетел в подъезд.
Вера осталась стоять посреди прихожей, глядя на закрытую дверь. Трясущимися руками она подошла к кухне, убрала сковороду с остывшими котлетами в холодильник. На столе остались грязные тарелки, недопитый чай, надкусанный бутерброд. Взгляд упал на букет, который он принёс вчера — пышные, ещё свежие хризантемы в плёнке, стоящие на подоконнике. Вера взяла букет, с минуту подержала его в руках, а потом, не задумываясь, выкинула в мусорное ведро. Вместе с плёнкой, вместе с навязчивым чувством вины, которое уже начинало поднимать голову. Она села на табурет, обхватила себя руками и закрыла глаза.
В голове крутилась каша из обид, страхов и вины, но где-то глубоко, под всем этим, было странное облегчение. Она снова одна, она снова может дышать, и в её бюджете, расписанном на три недели вперёд, нет больше строки «мясо для Ромы», которую она добавила вчера с горечью и которую сегодня ночью сотрёт без всякого сожаления.
Через час пришло сообщение. Роман. Короткое, злое: «Завтра заеду за инструментом. Не волнуйся, объедать тебя больше не буду. И ремонт доделывай сама. Удачи».
Вера прочитала, усмехнулась уголком губ, хотела ответить что-то язвительное, но не стала. Она понимала, что если сейчас начнёт писать, то опять втянется в эту бессмысленную перепалку, где каждый будет доказывать свою правоту, а правды, как это часто бывает, не будет вовсе.
Она просто удалила чат, поставила телефон на беззвучный и пошла смотреть, что осталось в холодильнике, чтобы переписать список продуктов на завтра. Потому что жизнь продолжалась, ремонт не ждал, а у неё была дочка, которая должна была вернуться в дом, где пахло краской.
Вера открыла файл в телефоне, где был расписан бюджет на остаток месяца, и безжалостным движением стёрла приписку: «+ мясо для Ромы (перекус)». Строка исчезла, и цифры наконец-то сошлись. Дышать стало легче. Жестоко? Возможно. Но, засыпая в этот вечер одна, под мерный гул за окном ещё не успокоившегося города, Вера чувствовала выстраданное облегчение. Её «старая тётка» победила, и пусть победа эта была горькой и одинокой.