Немец судорожно закивал.
— Вот и славно. — Майор взял со стола лист бумаги, исписанный убористым почерком. — А это опись твоя педантичная. Всё записал, педант. До грамма! Этот листок мы сейчас в печку пустим. Нет описи — нет золотишка.
Антонина поняла. Это её единственный шанс. Этот листок бумаги, написанный рукой немецкого интенданта с перечислением награбленного. Если он сгорит, доказать вину Дергача будет невозможно. Сказать, что у него в сундуке золото? Он заявит, что это вещдоки, которые он как раз собирался сдать утром по всей форме. Но если опись пропадёт до того, как он её уничтожит, если эта опись ляжет на стол генералу из особого отдела армии раньше, чем Дергач успеет спрятать концы в воду, майор будет уничтожен.
В этот момент немецкий офицер вдруг глухо застонал и завалился на бок, вместе со стулом рухнув на пол. Дергач грязно выругался.
— Только не умри раньше времени!
Майор бросил листок с описью на край стола, перешагнул через бьющегося в судорогах немца и бросился к ведру с водой, стоявшему в углу избы. Он отвернулся буквально на несколько секунд. Это был момент истины. Момент, когда инстинкт самосохранения кричит «беги», а материнский инстинкт защиты близкого человека командует «действуй». Антонина не была разведчицей. Она была обычной женщиной, сломанной войной. Но ради сестры она превратилась в тень.
Она бесшумно толкнула дверь. Так, к счастью, не издала ни звука. Антонина просунула руку в образовавшуюся щель. Стол стоял совсем рядом, в полуметре от входа. Её пальцы судорожно нащупали гладкую поверхность бумаги. Дергач в это время с шумом зачерпнул воду из ведра железным ковшом. Антонина сжала листок, скомкав его в кулаке, и резко отдёрнула руку назад, прикрывая за собой дверь. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.
— Очнись! — послышался из-за двери шлепок воды и хлёсткий удар по лицу. — Мне ещё рапорт на тебя писать!
Она сделала шаг назад, в темноту сеней. У неё в руках была жизнь её сестры. Бумажный ком, исписанный готическим немецким почерком. Компромат на всесильного чекиста. Теперь оставалось самое простое и одновременно самое сложное — уйти незамеченной. Антонина развернулась к выходу на улицу, как вдруг её спина покрылась липким холодным потом. Входная дверь в сени медленно с протяжным предательским скрипом открылась.
На пороге, закрывая собой тусклый свет звёздного неба, стоял огромный сутулый силуэт. В руках вошедший держал тяжелую охапку дров. Это был тот самый немой истопник. Старик замер, уставившись на Антонину. В тусклом свете, пробивающемся сквозь дверные щели, его глаза расширились от ужаса. Он понимал, кто стоит перед ним, и понимал, что эта женщина только что сделала. И он знал, что если Дергач узнает об этом, то первым делом расстреляет его, истопника, за недосмотр.
В горнице за стеной послышались тяжёлые шаги Дергача. Майор возвращался к столу.
— А где опись? — Голос, прозвучавший из-за тонкой двери, был полон искреннего недоумения, которое через секунду сменилось ледяной яростью. — Где бумага, фашист?
Старик-истопник выронил одно полено. Оно с грохотом ударилось о деревянный пол сеней. Звук, сравнимый в этой тишине с выстрелом пушки. Дверь из горницы распахнулась настежь. Дверь из горницы распахнулась с такой силой, что ударилась о бревенчатую стену сеней, сбросив с полки старый чугунный утюг. На пороге стоял майор Дергач. В тусклом свете, падающем из-за его спины, его фигура казалась огромной, нависающей, а в правой руке тускло блестел воронёный ствол табельного ТТ, снятого с предохранителя.
Время остановилось. Антонина физически почувствовала, как ледяная испарина покрывает спину под плотной суконной гимнастеркой. В правом кулаке, намертво зажатом в кармане шинели, лежал смятый комок немецкой бумаги. Смертный приговор либо для Дергача, либо для неё самой. Если майор сейчас заставит её вывернуть карманы, завтра утром в безымянном овраге за деревней появятся два свежих холмика — её и Валин.
И здесь произошло то, что на войне часто называют слепым солдатским везением, а в народе — чудом. Старый немой истопник, стоявший в двух шагах от Антонины, вдруг издал странный гортанный мычащий звук и намеренно, с размаху, выронил всю оставшуюся охапку тяжёлых сырых берёзовых поленьев прямо под ноги майору. Дрова с грохотом рассыпались по полу, одно из них больно ударило Дергача по сапогу. Майор инстинктивно отшатнулся, опустив пистолет, и грязно выругался, пнув старика в колено. Истопник повалился на пол, закрывая голову руками и продолжая жалобно мычать, изображая старческую немощь и испуг.
Этой секундной заминки Антонине хватило, чтобы протолкнуть бумажный ком глубоко за подкладку кармана, туда, где ткань была распорота.
— Щербина? Какого дьявола ты здесь делаешь посреди ночи? — Дергач наконец перевёл тяжёлый, мутный от ярости взгляд на Антонину. Его ноздри раздувались. Он походил на зверя, у которого прямо из-под носа попытались увести добычу. В такие моменты человек понимает, из чего он сделан на самом деле. Из мягкой глины, которая растекается от страха, или из стали, которая от удара только звенит.
Антонина вскинула подбородок. Она нацепила на себя маску той самой высокомерной, уверенной в своей безнаказанности штабной дамы, которую так ненавидели в окопах.
— Потише, майор! — Её голос прозвучал ровно, с лёгкой, ленивой хрипотцой. — Степан Ильич не спит. У него изжога от тыловой баланды. Птички на хвосте принесли, что ваша опергруппа сегодня немецкого интенданта взяла, а при нем шнапс хороший, трофейный. Полковник Кирсанов просил поделиться. По-соседски.
Дергач подозрительно прищурился. Его глаза-буравчики скользнули по лицу Антонины, пытаясь найти хоть каплю лжи. Звучало нагло, но вполне в духе зажравшегося начальника снабжения, который привык получать лучшую долю с любых трофеев. И тут майор вспомнил о бумаге. Он резко обернулся к столу в горнице. Стол был пуст. Описи награбленного золота, которую он собирался сжечь, не было. Дергач побледнел. В закрытом помещении без сквозняков бумага не могла просто испариться. Его взгляд метнулся к избитому немцу, лежащему на полу. Потом снова к Антонине.
Обыскать женщину полковника Кирсанова, силой вывернуть ей карманы? Без прямых доказательств это был грандиозный скандал. Кирсанов мог в ответ перекрыть кислород всему особому отделу, оставив их без нормального пайка и тёплого обмундирования на всю зиму. Дергач скрипнул зубами.
— Скажи своему Степану Ильичу, что шнапс разбился при задержании. И чтобы своих баб по ночам ко мне больше не присылал. Сквозняки здесь ходят. Опасные для здоровья. Оба пошли отсюда!
Антонина медленно, не показывая спину, отступила в темноту двора. Только оказавшись за забором, она позволила себе прислониться к мокрым доскам и судорожно выдохнуть. Её колотила крупная дрожь. Но дело было сделано. Доказательство лежало у неё за пазухой.
До рассвета оставалось 3 часа. Начался свой неумолимый смертельный отсчёт. С компромата на руках Антонина не могла пойти к своему Кирсанову. Трусливый полковник просто сжёг бы бумагу, чтобы не связываться со СМЕРШем. Ей нужен был человек, который обладал достаточной властью и, главное, достаточной ненавистью к вседозволенности чекистов. В армейской иерархии тех лет существовала лишь одна сила, способная хоть как-то противостоять особому отделу – военная прокуратура. Между следователями военной прокуратуры и оперативниками особого отдела шла негласная жестокая аппаратная война. Прокурорские пытались соблюдать видимость социалистической законности, а чекисты действовали по законам революционной целесообразности.
Военным прокурором гарнизона был подполковник юстиции Проскурин. Мрачный седой мужик лет 50 с перебитой в гражданскую войну рукой. Он не брал взяток тушенкой, не имел походных жен и жил бобылем в сырой землянке на окраине расположения. Его боялись и не любили, но уважали за маниакальную честность.
Антонина пробралась к его землянке, минуя спящего на табурете молодого адъютанта. Проскурин не спал. Он сидел в накинутой на плечи шинели при свете коптилки из гильзы и читал какие-то сводки. Увидев женщину, он даже не вздрогнул, лишь устало потер покрасневшие глаза.
— Щербина — женщина снабженца, — констатировал он глухим, простуженным голосом. — По какому вопросу? У вас, тыловых, обычно ко мне дел не бывает. Вы меня как огня боитесь.
Антонина молча подошла к его столу, достала из-за подкладки скомканный лист немецкой бумаги, тщательно расправила его дрожащими пальцами и положила перед подполковником.
— Что это? — Проскурин пододвинул коптилку ближе. Он неплохо знал немецкий. Его глаза побежали по готическим строчкам. С каждой секунды его лицо становилось всё более жёстким. Золотые часы, портсигары, церковная утварь, точный вес, количество, опись награбленного имущества.
— Товарищ подполковник юстиции, опись ценностей, которые майор Дергач сегодня ночью изъял у пленного немецкого интенданта. В одиночку, без понятых. И которую он прямо сейчас прячет в своём личном сундуке в избе у оврага, готовясь переправить в тыл. — Голос Антонины звучал сухо и чеканно, как приговор.
Проскурин медленно поднял на неё глаза. Взгляд старого следователя просвечивал насквозь.
— Откуда это у тебя?
— Украла со стола Дергача полчаса назад.
В землянке повисла тяжёлая тишина. Проскурин откинулся на спинку скрипучего стула. Он понимал, какая бомба сейчас лежит перед ним на столе. Если он с оперативной группой нагрянет Дергачу с обыском и найдёт золото, совпадающее с этой описью, это трибунал. Расстрельная статья о мародёрстве и хищении социалистической собственности. Это был шанс обезглавить осиное гнездо СМЕРШа в его секторе.
— Чего ты хочешь, Щербина? — прищурился Проскурин. — Вы, бабы при должностях, просто так под пули не лезете. Какая цена у этой бумажки?
— Моя младшая сестра, Валентина Щербина, 18 лет, прибыла сегодня с эшелоном 405 санитаркой. — Антонина оперлась руками о стол, нависнув над прокурором. — Дергач положил на неё глаз. Он отметил её в списках. На рассвете за ней придут из особого отдела, чтобы утащить в подвал. Я отдаю вам майора и его золото. Вы отдаёте мне жизнь моей сестры. Арестуйте его до рассвета. До того, как его люди пойдут за Валей.
Проскурин долго смотрел на неё. В его взгляде промелькнуло что-то похожее на уважение. Он достал из кармана папиросу, чиркнул спичкой.
— Дергач — как бешеная собака. Загнать его в угол, значит, получить пулю. Ты понимаешь, что если мои люди не найдут золото, если он успел его перепрятать, он сотрёт в лагерную пыль и меня, и тебя, и всю твою родню до седьмого колена?
— Я знаю, что он не перепрятал, — твёрдо ответила Антонина. — Золото в тяжёлых брезентовых сумках, в сундуке под его кроватью. Я сама видела.
Проскурин глубоко затянулся, выпустил густое облако дыма в бревенчатый потолок землянки.
— Хорошо, Щербина, я беру дело в производство. Ради девчонки твоей и ради того, чтобы Дергача к стенке прислонить. Иди в свою избу, запрись и не высовывайся. Если повезёт, утром Дергач будет сидеть в камере. Если нет, нам всем конец.
Антонина вышла в предрассветную промозглость. Небо на востоке уже начало наливаться грязно-серым свинцом. Самое страшное время суток на фронте. Время начала наступлений и время расстрелов. Она бежала к своей избе, не чувствуя ног. Сердце билось в ритме секундной стрелки. Успеет ли Проскурин собрать надежных людей? Успеет ли он нагрянуть к Дергачу до того, как посланники СМЕРШа постучат в ее дверь?
Антонина ворвалась в свою комнату. Было тихо. Тускло чадила забытая лампа. Валя всё так же крепко спала на кровати, свернувшись калачиком под тяжёлым шерстяным одеялом, разметав по подушке светлые волосы. Действие люминала ещё не прошло. Антонина села на табурет у окна, положила руки на колени и стала ждать. За окном занимался хмурый ноябрьский рассвет 1943 года. И в этой звенящей предрассветной тишине она вдруг отчётливо услышала, как заскрипел снег под тяжёлыми коваными сапогами.
Шаги приближались к её крыльцу. И это был не один человек. Шаги заскрипели по мёрзлому снегу, тяжёлые, уверенные, не пытающиеся скрыться в предрассветных сумерках. Так ходят только те, кто знает: закон — это они сами, и бояться им на этой земле некого. Шаги остановились прямо у крыльца. Затем последовал короткий, властный стук в дверь. Не кулаком, а рукояткой табельного пистолета или тяжёлым фонарём. Звук, от которого в сороковые годы сажали за одну ночь.
Антонина застыла посреди избы. В её груди словно оборвалась туго натянутая струна. Значит, подполковник Проскурин не успел. Или не захотел связываться с всесильным майором Дергачом, решив, что жизнь какой-то молоденькой санитарки не стоит открытой войны с контрразведкой. В концов своя рубашка ближе к телу.
— Откройте! Особый отдел! — раздался из-за досок глухой, простуженный баритон.
Антонина глубоко вдохнула, пытаясь унять предательскую дрожь в коленях. Медленно подошла к двери и отодвинула тяжёлый железный засов. На пороге, впуская в натопленную комнату клубы морозного пара, стояли двое. Впереди — высокий, скуластый старший лейтенант в кожаном реглане, от которого разило сыростью и дешёвой махоркой. За его спиной топтался хмурый сержант с автоматом ППШ на изготовку.
— Гражданка Щербина Антонина? — Старший лейтенант сухо скользнул взглядом по её лицу, даже не козырнув. В его руках белела планшетка с бумагами.
— Она самая! — Антонина вздёрнула подбородок, изо всех сил пытаясь удержать маску надменной штабной дамы. — По какому праву вы врываетесь среди ночи? Я жена полковника Кирсанова. Мой муж...
— Ваш муж, гражданочка, — жестко перебил ее особист, скривив тонкие губы в издевательской усмешке — в данный момент сидит в кабинете майора Дергача и пишет подробную объяснительную, куда делись две цистерны казенного бензина, списанные на боевые потери на прошлой неделе. Так что забудьте про мужа. У нас предписание. Щербина Валентина, прибывшая с эшелоном 405. Выдавайте девицу. Ей надлежит проследовать с нами для выяснения обстоятельств, вызывающих подозрения в неблагонадёжности.
Земля ушла у Антонины из-под ног. Дергач оказался умнее, хитрее и быстрее, чем она могла вообразить. Он просчитал всё. Прежде чем отправить своих гонцов за Валей, он нейтрализовал её единственную защиту — полковника Кирсанова, посадив того на крючок хищений социалистической собственности. Старый проверенный прием — отрубить жертве все пути к отступлению.
В этот момент на кровати в углу завозилась Валя. Действие снотворного отступало. Девочка с трудом разлепила опухшие со сна глаза и испуганно уставилась на вооруженных людей в дверях.
— Тонечка, что происходит? — пролепетала она, инстинктивно натягивая колючее одеяло до самого подбородка.
— Санитарка, пять минут тебе на сборы. Вещи можешь не брать. Там, куда ты идёшь, они без надобности, — бросил сержант, делая шаг внутрь избы.
Антонина поняла, это конец. Никакие уговоры, взятки или мольбы не сработают. Эти люди – просто шестеренки бездушной машины, выполняющей приказ. И если она сейчас отдаст им сестру, то больше никогда ее не увидит. Живой – точно не увидит. Она сделала неуловимое движение назад, к небольшому кухонному столику, где под холщовым полотенцем лежал тяжелый, остро наточенный трофейный нож-тесак для рубки мяса. В её голове билась только одна страшная, первобытная мысль. Она ударит первого в горло, а там будь что будет. Пусть расстреляют обеих прямо здесь, в этой тёплой избе. Это лучше, чем подвалы НКВД и липкие руки Дергача.
Её пальцы уже нащупали холодную деревянную рукоять. Сержант двинулся к кровати Вали, грубо сдёргивая с неё одеяло. Девочка закричала. Антонина перехватила нож поудобнее, мышцы напряглись для броска. И в эту секунду тишину морозного утра разорвал пронзительный визг автомобильных тормозов. У самого крыльца резко, с заносом, остановился трофейный «Опель-капитан» с выключенными фарами. Хлопнули дверцы, послышался топот множества кованых сапог, лязг передергиваемых затворов, а затем громовой, срывающийся на хрип голос.
— Отставить! Оружие на землю! Военная прокуратура!
Старший лейтенант контрразведки резко обернулся. Его рука инстинктивно метнулась к кобуре, но было поздно. Ворвались бойцы комендантского взвода прокуратуры. На пороге вырос сам подполковник Проскурин. Он был бледен, его старая шинель распахнулась, обнажая ремни портупеи. В руке он сжимал пистолет. Прокурор по-собачьи сузил глаза, но рук от кобуры не убрал.
— Ты в своем уме, Проскурин? Мы при исполнении. Особый отдел работает.
— Вы пока отдыхайте, старлей, — тяжело дыша, ответил Проскурин. Он перевёл взгляд на намертво вцепившуюся в нож Антонину, затем на трясущуюся на кровати Валю. — Твой приказ об аресте гражданки Щербиной отменён. Майор Дергач отстранён от должности и в данный момент находится под стражей.
Особист побледнел. В его глазах мелькнуло абсолютное, неподдельное недоумение, быстро сменившееся страхом. В системе, где они служили, арест начальника означал автоматические подозрения и допросы для всех его подчинённых.
— За что? — только и смог выдавить он.
— За мародерство, присвоение особо ценных трофеев и хищение социалистической собственности в особо крупных размерах, — отчеканил прокурор, и каждое его слово падало в тишину избы, как тяжелый свинцовый молот. — Сдайте оружие, старший лейтенант, и сержанту своему прикажите. Вы задержаны до выяснения степени вашего соучастия.
Это была сцена, достойная лучшего кинематографа. Внутренняя, скрытая гражданская война внутри одной армии. Прокуратура нанесла удар контрразведке. И Антонина, медленно опуская нож на стол, поняла, что её отчаянная ставка сыграла. Проскурин успел. Он нашёл золото по описи, которую она украла, и взял Дергача с поличным. Валя была спасена.
Люди Проскурина разоружили ошеломленных особистов и вывели их на улицу. Изба опустела. Валя сидела на кровати, обхватив колени руками, и беззвучно плакала, ничего не понимая в этой сложной игре властей. Проскурин задержался на пороге. Он посмотрел на Антонину долгим, тяжелым взглядом, в котором не было ни капли триумфа, только безмерная усталость.
— Спрячь нож! — хрипло бросил он. — Повезло тебе. И мне повезло. Золото было там, где ты сказала. И опись немецкая к делу пришита намертво. Дергач сейчас сидит в моём подвале и воет от злости.
Антонина обессиленно опустилась на табурет, закрыв лицо дрожащими руками.
— Спасибо вам, товарищ подполковник. Вы жизнь нам спасли.
Но вместо того, чтобы уйти, Проскурин плотно прикрыл за собой дверь и подошёл к столу. Он достал помятую папиросу, закурил, и в свете тусклой лампы Антонина увидела, как глубоки морщины на его лице.
— Рано благодаришь, Антонина. Ой, рано. — Прокурор выпустил сизый дым. — Ты думаешь, это победа? Ты думаешь, мы отрубили дракону голову? Мы ему только хвост прищемили.
Антонина подняла на него заплаканные глаза. Внутри снова начал разливаться липкий холод.
— О чём вы? Он же арестован. Вы нашли золото. Это расстрел.
— Это расстрел для простого смертного. Для меня, для тебя, для интенданта твоего проворовавшегося, — горько усмехнулся Проскурин. — А Дергач — номенклатура НКВД. Я доложил по команде наверх. И знаешь, какой приказ я получил час назад из штаба фронта от генерала контрразведки?
Антонина затаила дыхание.
— Мне приказано обеспечить полную сохранность арестованного и изъятых ценностей. Завтра утром с первым спецпоездом из управления контрразведки фронта прибывает специальная комиссия. Они забирают Дергача, забирают все материалы дела и увозят его в Москву. Для проведения объективного ведомственного расследования, как они выразились.
— Но ведь есть доказательства! — в отчаянии воскликнула Антонина.
— В Москве эти доказательства превратятся в пепел за пять минут, — жёстко оборвал её прокурор. — Своих они не сдают, чтобы не портить статистику и не давать козыри нам, прокурорским. Дергача пожурят, может, понизят в звании и переведут на другой фронт. Но перед этим... — Проскурин наклонился к ней вплотную. От него пахло табаком и бессонницей. — Перед этим он успеет шепнуть пару слов своим людям здесь. А Дергач не дурак. Он точно знает, кто выкрал опись со стола. И он никогда тебе этого не простит. Как спецкомиссия увезёт его, мои полномочия закончатся. Особый отдел вернёт свою власть в гарнизоне. И тогда вас с сестрой просто уничтожат. Тихо, без бумаг и приказов. Закопают в лесу. И Кирсанов твой даже не пикнет. У тебя есть ровно сутки, Антонина. Завтра к вечеру вас здесь быть не должно, иначе вы покойницы.
Дверь хлопнула. Проскурин ушел, оставив Антонину в оглушающей тишине. Победа обернулась отсроченной катастрофой. Система защищала своих палачей, и теперь этот палач был ранен, унижен и смертельно опасен. У нее было 24 часа, чтобы совершить невозможное. Исчезнуть из прифронтовой зоны вместе с сестрой, не имея на руках ни документов, ни защиты, ни права на ошибку. Сутки. 24 часа. В мирное время это просто оборот стрелки вокруг циферблата. На фронте 24 часа — это вечность, за которую батальоны исчезали в безымянных высотах, генералы становились рядовыми, а живые превращались в прах.
Для Антонины Щербиной эти сутки стали узким, сужающимся коридором, в конце которого стояла расстрельная команда. Подполковник Проскурин ушел, оставив после себя запах крепкого табака и ощущение неотвратимой катастрофы. Антонина подошла к окну. Серый ноябрьский рассвет медленно сползал на прифронтовую деревню. Там, за покосившимися заборами, уже просыпалась армейская машина. Заскрипели телеги, послышался мат ездовых, запахло дымом полевых кухонь. Обычный день для сотен солдат и, возможно, последний день для неё и её маленькой сестры.
Антонина обернулась к Вале. Девочка сидела на краю скрипучей железной кровати, обхватив плечи руками. В её широко распахнутых глазах плескался чистый, незамутнённый взрослым цинизмом ужас. Она приехала на фронт спасать раненых героев, перевязывать им раны под свист пуль, а вместо этого оказалась в эпицентре грязной подковёрной грызни за власть, где человеческая жизнь не стоила и ржавого патрона.
— Нам нужно уходить, Валя. Прямо сейчас, — тихо и жёстко сказала Антонина. — Собирай свои вещи. Только самое необходимое. Смену белья, кусок мыла, сухари. Шинель оставь. Она слишком приметная, новенькая. Наденешь мой старый ватник.
— Куда мы пойдём, Тонечка? – пролепетала Валя непослушными пальцами, теребя ремешок санитарной сумки. — Нас же расстреляют за дезертирство. Политрук говорил, что шаг назад – это предательство Родины.
— Родина сейчас спит в тёплых кабинетах в Москве, а предательство — это позволить особистам обесчестить тебя в сыром подвале, — сорвалась Антонина. Она подскочила к сестре, схватила её за плечи и сильно встряхнула. — Забудь всё, чему вас учили на политзанятиях! Забудь громкие слова! Завтра Дергач выйдет сухим из воды, и его подчиненные придут за нами. Никто нас не защитит. Прокурор умыл руки. Мой Кирсанов дрожит за себя и спрятался. Мы здесь одни.
Валя всхлипнула и послушно начала складывать нехитрые пожитки в вещмешок. А Антонина лихорадочно соображала. Просто уйти в лес. Верная смерть от холода или пули патруля заградотряда. На любой дороге их остановят для проверки документов. У них нет ни командировочных предписаний, ни увольнительных. Выбраться из прифронтовой зоны легально можно было только одним способом. По медицинским показаниям. На санитарном эшелоне.
И болезнь должна быть такой, чтобы ни один проверяющий, ни один патрульный даже близко не захотел подойти к их носилкам. Ранение не годится. Раненых допрашивают. Контузия? Тоже. Нужна инфекция. Страшная, заразная, косившая солдат тысячами. Сыпной тиф. «Одэ» — это словосочетание вызывало первобытный ужас даже у самых отчаянных храбрецов. Сыпнотифозные бараки обходили за версту. Одной вши было достаточно, чтобы выкосить целую роту быстрее, чем это сделала бы немецкая артиллерия. Патрули брезговали проверять документы у тифозных, боясь подцепить заразу.
Антонина достала из своего чемодана кусок древесного угля, оставшийся от растопки печи, и подошла к сестре.
— Сиди смирно, — приказала она.
— Тонечка, зачем это? — испуганно пискнула Валя, когда сестра начала грубо мазать её лицо и шею грязной серой пылью.
— Ты должна выглядеть так, словно горишь в лихорадке. Тифозные чернеют, губы трескаются, глаза вваливаются. Сейчас я отрежу твои косы. При тифе стригут налысо, но у нас нет времени. Обрежу под корень, наденем плотный платок. И запомни, с этой минуты ты не говоришь ни слова. Ты бредишь. Ты в беспамятстве. Поняла меня?
Холодные ножницы лязгнули над самым ухом Вали, и тяжёлые русые пряди, которыми так гордилась мать в Свердловске, с глухим стуком упали на неметёный пол избы. Вместе с ними, казалось, упала и разбилась в дребезги вся прошлая, мирная жизнь. Теперь нужны были документы. Железные, непробиваемые медицинские справки с гербовыми печатями, подтверждающие диагноз и направление в тыловой госпиталь за пределы фронта. И такие справки мог выдать только один человек в этом гарнизоне — начальник медсанбата, военврач 2-го ранга Соломон Маркович Штерн.
Штерн был гениальным хирургом, спасшим сотни жизней на операционном столе под бомбёжками. Но у него была своя, страшная фронтовая тайна, которую Антонина узнала случайно полгода назад. Штерн, чтобы выдерживать многосуточные смены у операционного стола, плотно сидел на морфии. Когда запасы в санбате кончались, он сходил с ума от ломок. Антонина, пользуясь связями полковника Кирсанова в снабжении, дважды доставала для Штерна неучтенные ампулы, спасая его от разоблачения и трибунала. Пришло время платить по счетам.
Оставив переодетую, изуродованную углем и стрижкой Валю в запертой избе, Антонина направилась к расположению медицинского батальона. Грязь на улицах уже раскатали гусеницы танков, мимо неё угрюмо шли колонны пехоты. В воздухе висело предчувствие скорого наступления. Палатки медсанбата встретили её густым запахом карболки, хлорки и гноя. Военврач Штерн курил у входа в операционную, прислонившись спиной к брезентовой стенке. Его лицо было жёлтым, как пергамент, а под глазами залегли чёрные тени. Увидев Антонину, он нервно дернул щекой.
— Антонина Сергеевна, — тихо произнес он, озираясь по сторонам, — у меня ничего нет. Медикаменты под строгий учет взяли. Скоро наступление.
— Мне не нужны медикаменты, Соломон Маркович, — перебила его Антонина, подходя вплотную, чтобы никто не услышал их разговор. — Мне нужны две формы номер 24. Эвакуационные листы. С вашими личными подписями и красной печатью. Диагноз – сыпной тиф. На Валентину Щербину и сопровождающую ее санитарку Антонину Щербину. Пункт назначения – глубокий тыл. Казань или Свердловск.