– Алевтина Сергеевна, вы не могли бы распечатать вот эти карточки к завтрашнему уроку? – Ирина Олеговна прислала мне файл в мессенджер в одиннадцать вечера. Семнадцать страниц. С цветными картинками. На моём принтере, за мои чернила, из моей бумаги.
Ирина Олеговна — репетитор моей дочери Василисы по английскому языку. Два года. Тысяча двести рублей за час, два раза в неделю. Девять тысяч шестьсот в месяц. Василисе было восемь, когда мы начали, — сейчас десять. За это время она выучила Present Simple, Past Simple и алфавит. А я — как выглядит человек, который постепенно делает за другого половину его работы.
Я распечатала карточки. Как распечатывала контрольные, тесты, таблицы неправильных глаголов и однажды — целый учебник на сто двадцать страниц, потому что «Ирина Олеговна потеряла свой экземпляр, а нового в магазине нет».
***
Ирина Олеговна, сорока двух лет, пришла по рекомендации от мамы Кирюши из параллельного класса. «Отличный репетитор, Василиса заговорит через полгода». Василиса не заговорила ни через полгода, ни через год. Но Ирина была приятной, пунктуальной и называла Василису «солнышко» — а для мамы-одиночки с девятилетней дочерью и младенцем Тимофеем на руках «приятная и пунктуальная» стоила дороже дипломов.
Ирина приходила ко мне домой дважды в неделю, во вторник и четверг, в пять часов. Урок — шестьдесят минут. После урока — чай. После чая — «небольшая просьба».
Первый год просьбы были мелкими: распечатать материалы, купить цветные фломастеры для урока («вам же для Василисы»), найти в интернете и скачать аудиофайл, скинуть фото из учебника. Я делала — ну что такого, пять минут.
На второй год просьбы выросли. Ирина стала просить:
— Проверить домашнее задание Василисы перед уроком, «чтобы не тратить время на разбор ошибок». Я проверяла, тратя двадцать-тридцать минут.
— Составить список слов для заучивания. «Вы же знаете, что Василисе нравится, подберите по её интересам». Я подбирала.
— Позвонить маме Кирюши и узнать расписание, потому что «у Ирины Олеговны закончились минуты на тарифе». У неё был безлимитный тариф за четыреста девяносто рублей — я видела его через вай-фай, когда она подключалась к моему роутеру.
— Забрать её дочь Настю из садика, «потому что Ирина задерживается после нашего урока и не успевает». Три раза.
За два года я потратила на просьбы Ирины Олеговны — по моим подсчётам — около сорока часов и примерно одиннадцать тысяч рублей на расходные материалы. Это не считая чая, печенья и бесплатного вай-фая.
***
В ноябре двадцать пятого Ирина Олеговна попросила о главном.
– Алевтина Сергеевна, мне нужен кредит. Сто пятьдесят тысяч на машину. Банк требует поручителя. Вы не могли бы?
Я сидела за кухонным столом, кормила Тимофея кашей и чувствовала, как ложка замирает в воздухе.
– Ирина Олеговна, я не могу быть поручителем. У меня двое детей и зарплата тридцать восемь тысяч. Если вы не выплатите кредит — долг ляжет на меня.
– Алевтина Сергеевна, ну я же всегда платила долги. И потом, вы мне столько помогаете — мы же подруги, не просто клиент и репетитор. Подруги поручаются друг за друга.
Подруги. Два года я была «клиентом, который делает половину работы репетитора бесплатно». Теперь я «подруга, которая поручается по кредиту».
– Нет, Ирина Олеговна. Я не буду поручителем.
Лицо Ирины изменилось мгновенно. Улыбка не исчезла — она застыла, как гипсовая маска.
– Понятно. Два года я занимаюсь с вашей дочерью, вкладываю душу, а вы не можете помочь в ответ.
– Вы занимаетесь с моей дочерью за деньги. Тысяча двести в час. Я заплатила вам за два года около двухсот тридцати тысяч. Это не «вкладывание души» — это оплаченная услуга.
Ирина Олеговна молчала пять секунд. И потом сказала фразу, от которой у меня пальцы сжали ложку так, что Тимофей вздрогнул:
– Может, если бы Василиса была более способной, я бы вкладывала больше. Но вы же видите — она за два года едва алфавит выучила. Бездарность — это передаётся по наследству, Алевтина Сергеевна.
Кухня замерла. Тимофей перестал жевать и смотрел на меня круглыми глазами. Василиса была в соседней комнате — дверь была приоткрыта.
– Ирина Олеговна, – я встала из-за стола медленно, ощущая, как кровь пульсирует в висках, – урок на четверг отменяется. И все последующие. Заберите свои вещи.
– Вы серьёзно? Из-за одного слова?
– Из-за одного слова про моего ребёнка — да. И из-за двух лет, в которые я печатала ваши карточки, проверяла ваши домашние задания и забирала вашу дочь из садика. Вы — репетитор, а не мой работодатель.
***
Ирина собрала папку с материалами и ушла молча. У порога обернулась:
– Вы пожалеете. Без меня Василиса вообще ничего не выучит.
Василиса стояла за дверью гостиной. Она слышала про «бездарность». Вечером прижалась ко мне и тихо спросила: «Мам, я правда тупая?»
У меня сжалось что-то в груди — не сердце, а то место, где живёт материнская злость, которая не проходит.
Нового репетитора я нашла через два дня. Мальчик Данил, студент пятого курса, тысяча рублей в час. За три месяца Василиса заговорила больше, чем за два года с Ириной. Потому что Данил не просил меня печатать карточки — он приносил свои. И не называл ребёнка бездарностью, когда ему отказывали в поручительстве.
Ирина передала через маму Кирюши: «Алевтина неблагодарная, я столько для неё делала». Мама Кирюши позвонила мне и извинилась: «Прости, что рекомендовала. Она и у нас просила стирать форму после урока — "чтобы Кирюше было комфортно"».
Одни говорят: «Правильно, терпеть такое нельзя». Другие возражают: «Ну назвала бездарностью в сердцах — слово резкое, но ты уволила человека после двух лет работы из-за одной фразы. И отказала в поручительстве, хотя она два года ходила к тебе как к себе домой».
Ходила как к себе — это правда. Именно поэтому и уволила.
Я правильно сделала, что уволила репетитора после её слов о моей дочери, — или нужно было простить одну фразу ради двух лет работы?