Когда Андрей сказал, что везёт меня в пансионат на Новый год, я почему-то не удивилась. Только спросила, можно ли взять с собой шампанское.
***
Квартира пахла так же, как двадцать лет назад, когда мы с Виктором только получили эти три комнаты. Фикус в углу прихожей разросся до потолка, его листья покрывал серый слой пыли, которую я уже не могла смахнуть с верхних веток. Под потолком в зале трещина тянулась от люстры к окну – я помнила, когда она появилась, через год после похорон мужа. В тот день я решила, что не буду её замазывать. Пусть будет.
Дети пришли в воскресенье, двадцать седьмого декабря. Я знала, что они придут, потому что Андрей позвонил в пятницу вечером и сказал: «Мам, надо поговорить. Завтра приедем». Он всегда говорит «завтра», а приезжает через день. В этот раз сдержал слово.
В прихожей они толкались, стягивая куртки. Оксана – невестка – первой прошла на кухню, её каблуки застучали по паркету, который я натирала мастикой каждую весну, пока не перестала гнуться спина. Она огляделась, повела носом, и я увидела, как дёрнулась её тонкая бровь, выщипанная в нитку.
– Ну как ты, мам? – спросила Светлана, дочка, и чмокнула меня в щеку. От неё пахло зимним пальто, мокрой шерстью и чем-то сладким, карамельным. Она всегда душилась дешёвыми духами, даже когда я говорила, что лучше взять что-то одно, хорошее, на праздник.
– Нормально, – сказала я.
Андрей вошёл последним. Он выше меня на голову, крупный, лысина на макушке уже пробивалась, хотя ему только сорок пять. Нос с горбинкой – Викторов нос – смотрелся на его лице грубо, как будто не прирос до конца. Он тёр переносицу, что делал всегда, когда нервничал.
– Привет, мать, – сказал он и тоже поцеловал меня, но не в щеку, а куда-то в висок. – Гостей ждёшь?
– Нет, – ответила я. – Я не знала, что вы придёте.
Оксана уже открывала холодильник.
– Там почти ничего нет, – сказала она Андрею, не оборачиваясь.
– Я не ждала гостей, – повторила я.
Светлана села на табуретку у окна и выдохнула. Она поправила крупные серьги-кольца, которые вечно путались в её русых волосах, и посмотрела на меня. Взгляд у Светланы всегда был виноватый, даже когда она ничего плохого не сделала. Она похожа на меня лицом – те же карие глаза, тот же овал, только волосы красит, а я свои седые ношу коротко, под мальчика, уже лет десять.
– Мам, – начала она, – мы хотим с тобой поговорить.
– Я поняла, – сказала я. – Чай будете?
Я поставила чайник. Оксана вышла из кухни, прошла в зал, и я услышала, как она щёлкает выключателем, ходит по комнатам. В спальне зашуршало – она открыла шкаф. Андрей сидел на табурете, сцепив пальцы, смотрел на свои колени.
– Нормально тут у тебя, – сказал он. – Только пыли много.
– Не успеваю, – ответила я.
– Надо помогать, – сказала Светлана, но так тихо, что я едва расслышала.
Чайник закипел. Я достала три чашки, налила заварку. Сахарница стояла пустая, я полезла в шкаф за сахаром, и в этот момент Оксана вернулась на кухню. Она села на свободный табурет напротив Андрея и посмотрела на меня.
– Нина Петровна, – сказала она, и я сразу поняла, что сейчас будет что-то такое, после чего я уже не смогу смотреть на неё как прежде. – Мы хотим предложить вам вариант. Вы подумайте, не отвечайте сразу.
Она говорила быстро, с прицокиванием, которым обычно щёлкала, когда хотела показать, что торопится. Красная помада на её губах была накрашена ровно по контуру, ни одной трещинки, ни одной капли за границей.
– В городе открылся новый пансионат для пожилых, – продолжила Оксана. – Очень хороший, я читала отзывы. Там и уход, и питание, и процедуры. Вам будет лучше, чем одной. А квартиру мы оформим, чтобы не потерять.
Она сказала «оформим» так спокойно, будто речь шла о перестановке мебели.
Я поставила чашку перед Светланой. Руки не дрожали. Я удивилась – они должны были дрожать. Но нет.
– В каком смысле «оформим»? – спросила я.
Андрей поднял голову.
– Мам, ну посмотри, – сказал он. – Ты одна, тебе тяжело. Мы же не можем быть рядом постоянно, у всех работа, дети. В пансионате тебе помогут. А квартиру перепишешь на нас, чтобы она не пропала. Налоги, коммуналка – всё это будет на нас. А ты будешь спокойно жить.
Я смотрела на его руки. Крупные, в коротких светлых волосах, ногти обгрызены. Когда он был маленьким, я стригла ему ногти каждую неделю, он сидел у меня на коленях и терпел, только иногда дёргал пальцами. Теперь эти пальцы сжимались в замок так сильно, что побелели костяшки.
– Вам там будет хорошо, – добавила Оксана. – Я слышала, там даже ёлку ставят, праздники устраивают. Вы же любите праздники?
Я любила. Раньше. Когда Виктор был жив, мы накрывали стол, звали гостей, я пекла гуся с яблоками, а на десерт делала свой фирменный торт, который уходил за десять минут. Потом Виктор заболел, потом умер, и праздники превратились в дни, когда дети приезжали на час, съедали по куску торта и уезжали, потому что «завтра на работу».
– А что, если я не хочу в пансионат? – спросила я.
Светлана вздохнула, и я услышала в этом вздохе что-то знакомое. Когда она была подростком, она вздыхала точно так же, если я просила её помыть посуду.
– Мам, ну пойми, – сказала она. – Мы же заботимся о тебе.
– Вы заботитесь о квартире, – сказала я.
Оксана поправила волосы. Они у неё были пепельные, крашеные, и когда она их убирала за ухо, я видела тёмные корни.
– Нина Петровна, – сказала она, и в голосе появилась металлическая нотка. – Квартира достанется нам в любом случае. Но если вы останетесь здесь одна, мы не сможем за вами смотреть. А если что-то случится, вы же понимаете, скорая не приедет сразу, вы можете упасть, удариться…
– Я ещё не упала, – сказала я.
– Но упадёте, – сказала Оксана. – В вашем возрасте.
Я посмотрела на Андрея. Он смотрел на Оксану, и в его глазах было что-то похожее на страх. Я не поняла тогда, чего он боится – меня или её. Потом поняла.
– Подумайте, – сказал Андрей. – Мы не торопим.
Они ушли через полтора часа. За это время мы выпили чай, съели печенье, которое я держала для гостей, и поговорили о внуках. Маше – дочке Светланы – двадцать два, она учится в Питере, приедет только на каникулы. Коле – сыну Андрея – семнадцать, он заканчивает школу, собирается поступать на программиста. Я слушала и кивала. Оксана сидела на моём диване, разглядывала фотоальбом, который я не убрала, и я заметила, как она перелистывает страницы с особым вниманием, когда видит снимки квартиры до ремонта, который они с Андреем делали три года назад. Тогда она уговаривала меня поменять всё, и я согласилась, потому что не хотела спорить. Теперь я смотрела на новую кухню с глянцевыми фасадами и понимала, что они уже тогда всё продумали.
В коридоре, когда они одевались, Оксана сказала Андрею, но так, чтобы я услышала:
– Я же говорила, старуха ни на что не годится, только мешает. Сдалась ей эта квартира.
Я стояла в кухне, смотрела на свои руки, лежащие на столе. Очки в тонкой металлической оправе сползли на кончик носа, я поправила их и подумала: «Ну что ж».
Они ушли. Я закрыла дверь, задвинула щеколду и пошла в спальню. Села на кровать, сняла очки, протёрла стёкла подолом халата. На тумбочке лежал старый фотоальбом – тот самый, который листала Оксана. Я открыла его на первой странице. Свадебное фото. Мы с Виктором стоим на крыльце загса, он в тёмном костюме, я в платье с кружевными рукавами. Я тогда была красивая, это точно. У меня были тёмные волосы до плеч, я носила их распущенными, и мужчины оборачивались. Виктор меня любил, я знаю. Он никогда не говорил об этом громко, но я знала.
Я закрыла альбом, положила на место.
Потом встала, достала из шкафа сумку – ту, что брала в поездки, когда мы с Виктором ездили в санаторий. Кожаная, коричневая, с потёртостями. Я положила в неё две смены белья, ночную рубашку, халат, тапочки. Потом подумала и добавила шампанское, которое купила на Новый год – «Советское», полусладкое, в толстом зелёном стекле.
Я знала, что пойду в пансионат. Я знала это с того момента, как Оксана сказала про отзывы. Потому что спорить было бесполезно. Но я также знала, что просто так квартиру им не отдам. Не потому, что она мне нужна. А потому, что не заслужили.
На следующее утро, двадцать восьмого декабря, я надела пальто, повязала платок и пошла на улицу. Мороз щипал лицо, снег хрустел под ногами. Я дошла до метро, проехала три остановки и вышла у здания, где на втором этаже висела табличка «Нотариальная контора».
Тамара Павловна сидела за столом, в очках с толстыми линзами, и перебирала бумаги. Она была старше меня на три года, мы познакомились лет тридцать назад, когда я работала в бухгалтерии, а она приходила оформлять документы на наследство. Потом мы иногда встречались, пили чай, обсуждали новости. В последний раз я видела её год назад, на похоронах нашей общей знакомой.
– Нина! – она подняла голову, и очки сползли на нос. – Ты чего? Что случилось?
Я села на стул и рассказала. Всё. Про детей, про квартиру, про пансионат. Про фразу Оксаны в коридоре.
Тамара слушала, не перебивая, только иногда поправляла очки. Когда я закончила, она сняла их, положила на стол и посмотрела на меня близоруко, щурясь.
– Значит, так, – сказала она. – Вариантов у нас немного. Но один есть. Дарение с условием. Составляем договор, ты даришь квартиру детям – кому именно, Андрею и Светлане, или всем четверым с супругами? – я кивнула, что всем четверым. – Договор дарения, но с обременением. Ты сохраняешь право пожизненного проживания в этой квартире. В любой момент можешь вернуться. Плюс – устанавливаешь ежемесячные отчисления. Сумму назовёшь сама.
Я подумала.
– Двадцать пять тысяч, – сказала я. – Не меньше.
– Сделаем, – кивнула Тамара. – Они будут платить тебе каждый месяц, пока ты жива. Если не заплатят – имеешь право расторгнуть договор. Квартира вернётся к тебе. Понимаешь?
– Понимаю, – сказала я.
– Только, – Тамара надела очки и посмотрела на меня строго, – они должны подписать договор добровольно. Без давления. Если они не согласятся, ничего не выйдет.
– Согласятся, – сказала я.
Я вернулась домой и позвонила Андрею. Сказала, что подумала и согласна. Что хочу всё оформить по-быстрому, до Нового года, чтобы не тянуть.
– Завтра приедем, – сказал он, и в голосе я услышала облегчение.
Двадцать девятого декабря они приехали все вместе. Оксана была в новой дублёнке, белой, пушистой, и я поняла, что они уже прикидывают, как будут тратить деньги от продажи квартиры. Светлана выглядела виновато, но молчала. Андрей привёз бутылку коньяка, чтобы «отметить».
Я сказала, что сначала нужно съездить к нотариусу.
– Зачем? – удивилась Оксана. – Мы же просто договоримся, а потом уже всё оформим.
– У меня знакомая нотариус, – сказала я. – Она подготовит документы, чтобы всё было правильно. Иначе потом проблемы с налогами.
Оксана переглянулась с Андреем. Он пожал плечами.
– Ладно, – сказал он. – Поехали.
В кабинете у Тамары было тесно, когда мы впятером зашли. Тамара разложила бумаги, объяснила условия: дарение с правом пожизненного проживания дарителя и ежемесячной выплатой двадцать пять тысяч рублей, индексируемых раз в год. Я смотрела на детей, пока она говорила.
Оксана слушала внимательно, но я видела, что она думает о своём. Она считала, что это пустая формальность. Что старуха всё равно не вернётся, а платить – ну, заплатят пару месяцев, а потом найдут способ отмазаться.
Андрей вообще не вникал. Он сидел, тёр переносицу, поглядывал на часы. Ему хотелось поскорее закончить и уже считать квартиру своей.
Светлана перечитывала договор, и я заметила, как её брови сдвинулись к переносице. Она поняла. Но она ничего не сказала. Потому что сказать правду означало бы признать, что они собираются выкинуть мать на Новый год.
Они подписали.
Тамара поставила печати, выдала каждому по экземпляру. Потом я положила свой в сумку, рядом с шампанским.
– Теперь всё, – сказала Оксана, когда мы вышли на улицу. – С Новым годом, Нина Петровна. Завтра переезжаете.
– Да, – сказала я. – Завтра.
Тридцатого декабря приехал Андрей на своей «Киа», загрузил мою сумку, пакет с шампанским, ещё один пакет, где лежали таблетки и очки для чтения. Мы вышли из квартиры, и я обернулась. В прихожей пахло фикусом и старым деревом. На стене висело зеркало, в котором я поправляла волосы каждый день, уходя на работу. Я не знала, вернусь ли.
– Мам, ты чего? – спросил Андрей. – Поехали.
– Ничего, – сказала я. – Просто смотрю.
Пансионат «Сосновая роща» стоял на окраине города, в районе новых высоток, между двумя недостроенными торговыми центрами. Здание было серое, четырёхэтажное, с пластиковыми окнами и кованой решёткой на входе. Внутри пахло хлоркой, лекарствами и чем-то ещё, чем пахнут все казённые места, – дешёвым супом и стиральным порошком.
Меня встретила медсестра, молодая, с уставшими глазами. Она провела меня на второй этаж, показала комнату. Узкая, метра три на четыре, кровать, тумбочка, стул, окно. Зато окно выходило в парк – вернее, на то, что от него осталось: несколько старых сосен и чахлые кусты.
– Хорошо, – сказала я. – Окно большое.
Медсестра посмотрела на меня с сомнением, но ничего не сказала.
Андрей поставил сумку на кровать.
– Ну, устраивайся, – сказал он. – Если что – звони.
– Позвоню, – сказала я.
Он постоял, потоптался, потом наклонился и чмокнул меня в щеку. Я чувствовала запах его куртки – синтетика, бензин, сигареты.
– С наступающим, мам, – сказал он и вышел.
Я осталась одна.
Сначала я просто сидела на кровати и смотрела в окно. Сосны качались, ветер сдувал снег с веток, и он падал вниз белыми хлопьями. На подоконнике стояла чашка – пластиковая, голубая, с трещиной. Я взяла её в руки, повертела. Шершавая, дешёвая. Поставила обратно.
Потом я разобрала сумку. Бельё сложила в тумбочку, халат повесила на спинку стула, тапочки поставила у кровати. Шампанское поставила на подоконник, чтобы не забыть.
В коридоре хлопали двери, шаркали тапки, где-то играло радио. Я вышла посмотреть, что там. По коридору шла женщина в халате, с палочкой, сильно сгорбленная, седые волосы собраны в хвостик. Она заметила меня, остановилась.
– Новенькая? – спросила она.
– Да, – сказала я. – Вчера приехала.
– Я Вера, – она протянула руку, и я пожала её. Рука была сухая, тёплая, с узловатыми пальцами. – А вас как?
– Нина.
– Нина, – повторила она. – Значит, подселили нас. У меня комната рядом. Чай будешь?
Я кивнула.
Вера привела меня в свою комнату. Она была такой же, как моя, только на тумбочке стояла фотография – молодая женщина с двумя детьми, и ещё одна – старый мужчина в военной форме.
– Муж, – показала Вера на фотографию. – Умер семь лет назад. Дети сдали сюда три года назад. Сказали, что я им мешаю.
Она говорила спокойно, без горечи, будто рассказывала, какая сегодня погода.
– А вы не обижаетесь? – спросила я.
– Сначала обижалась, – сказала Вера. – А потом поняла. Здесь не хуже, чем одной в квартире. Соседки есть, телевизор, кормят. И главное – никому ничего не должна.
Она поставила чайник, налила из него кипяток в две кружки, бросила заварку. Я заметила, что она использует свой чай, не казённый.
– Берите пример, – сказала она, подмигнув. – Мы здесь сами себе хозяйки. Хотите – пьёте свой чай, хотите – в столовую идёте. Только с едой там не очень. Но я привыкла.
Мы пили чай, и Вера рассказывала, кто здесь живёт, какие порядки, кто из персонала добрый, кто – нет. Я слушала и думала о том, что этот пансионат не такой страшный, как я себе представляла. Он был просто другим.
Тридцать первого декабря в пансионате была суета. В столовой поставили искусственную ёлку, повесили мишуру, медсёстры нарядились в колпаки. Обед дали праздничный – рыбу под майонезом, оливье, мандарины. Я взяла мандарины в свою комнату, положила на подоконник рядом с шампанским.
Вера пригласила меня встречать Новый год у неё. Она достала из тумбочки коньяк, конфеты, нарезала хлеб и колбасу.
– У меня запас, – сказала она. – Дети иногда привозят. Не часто, но привозят.
Я посмотрела на свой телефон. Он лежал на кровати молча. Дети не звонили. Я знала, что они сейчас в моей квартире. Оксана наверняка накрыла стол на кухне с глянцевыми фасадами, поставила мои хрустальные бокалы, которые я берегла тридцать лет. Андрей, наверное, сидит в зале на моём диване, смотрит телевизор. Светлана помогает накрывать, чувствует себя виновато, но улыбается, потому что муж рядом, дети приехали.
Я взяла телефон, посмотрела на экран. Нет звонков. Нет сообщений.
– Не переживай, – сказала Вера. – Они позвонят. Когда им что-нибудь понадобится.
Я улыбнулась и покачала головой.
– Я не переживаю. Я просто жду.
– Чего?
– Увидишь.
Вера не стала спрашивать. Она включила телевизор, и мы стали смотреть новогодние огоньки. За окном темнело, в комнате пахло мандаринами, коньяком и чем-то ещё – порошком, лекарствами, старой мебелью. Но я чувствовала себя спокойно. Странно спокойно.
В половине двенадцатого я сказала Вере, что пойду к себе.
– Я хочу встретить Новый год одна, – сказала я.
Вера посмотрела на меня, кивнула.
– Хорошо. Если что – я рядом.
Я вернулась в свою комнату, закрыла дверь. Села на стул у окна. На подоконнике стояло шампанское, рядом – мандарины и пластиковый стаканчик, который я взяла в столовой. Я сняла пробку – она вылетела с глухим хлопком, пена брызнула на стекло. Налила в стаканчик, отпила. Шампанское было тёплое, горьковато-сладкое, с пузырьками, которые щипали язык.
Я поставила стаканчик на подоконник, взяла телефон. Десять минут двенадцатого.
И тут экран засветился.
Уведомление от банка: «Поступление на счёт 25 000 руб. от АНДРЕЙ ВИКТОРОВИЧ К. Назначение: ежемесячный платёж по договору дарения».
Я смотрела на эти цифры, и что-то во мне перевернулось. Не сердце – нет, сердце билось ровно. Что-то другое, то, что я считала давно умершим. Оно шевельнулось, потом расправилось, и я почувствовала, как по лицу текут слёзы.
Я не плакала от обиды. Я плакала от облегчения.
Телефон пиликнул снова. Ещё одно уведомление: от Светланы. Та же сумма. Потом – ещё одно, от Оксаны. Четвёртое – от зятя, Сергея.
Я вытерла слёзы, сняла очки, протёрла стёкла. В окне отражался свет настольной лампы, и за стеклом, где-то далеко, взлетала ракета, рассыпалась зелёными искрами. Ещё одна, красная, потом синяя.
Я налила шампанского, подняла стаканчик, посмотрела на своё отражение. Женщина в очках, короткая седая стрижка, карие глаза, покрасневшие, но не от горя.
– С новым годом, Нина, – сказала я вслух. – С новой жизнью.
Я выпила, поставила стаканчик и взяла телефон. Набрала номер Светланы.
Она ответила после третьего гудка. В трубке слышалась музыка, чей-то смех, звон посуды.
– Мам? – голос у неё был растерянный. – Ты чего? С Новым годом!
– С Новым годом, дочка, – сказала я. – Я получила переводы. Спасибо. Передай Андрею и Оксане, чтобы не забыли первого числа каждого месяца. Договор есть договор.
В трубке повисла тишина. Музыка играла, кто-то крикнул «Горько!», а Светлана молчала.
– Мам… – начала она.
– Всё, – сказала я. – Я хочу спать. Празднуйте.
Я положила трубку, выключила звук. Поставила телефон на тумбочку, повернула экраном вниз.
На следующее утро, первого января, я проснулась от того, что за окном шумели вороны. Снег перестал, солнце светило в окно, и сосны стояли розовые, в инее. Я надела халат, тапочки, вышла в коридор.
Вера уже была в столовой. Она пила чай с печеньем и улыбалась.
– Ну как? – спросила она.
– Хорошо, – сказала я. – Очень хорошо.
Я села напротив, налила себе чаю. В столовой пахло манной кашей и молоком. За соседним столиком сидела старушка с голубыми волосами – она красила их какой-то дешёвой краской, и цвет получился неестественный, но она явно гордилась. Она кивнула мне, я кивнула в ответ.
– Это Галина, – сказала Вера. – Она здесь уже пять лет. Дочь в Испании, приезжает раз в год. Галина говорит, что ей здесь лучше, чем там. Потому что здесь все свои.
Я улыбнулась.
– Похоже, я тоже буду здесь своей.
Два второго января я позвонила Любе, своей старой подруге. Мы дружили с института, вместе работали, вместе хоронили мужей. В последние годы виделись редко – она переехала в область, я боялась ездить на электричках.
– Люба, привет, – сказала я.
– Нина! С Новым годом! Ты где? Я звонила, твой домашний не отвечает.
– Я в пансионате. Дети отправили.
Люба замолчала. Потом я услышала, как она шумно выдохнула.
– Что значит отправили? – спросила она.
– А так. Сказали, что я мешаю. Квартиру забрали.
– Нина… – голос у Любы задрожал.
– Не переживай, – сказала я. – Я всё сделала. Договор дарения с условием. Они мне теперь каждый месяц платят. А я здесь, в пансионате. Знаешь, а здесь неплохо. Комната с окном на парк, соседка хорошая, кормят три раза в день. И никому ничего не должна.
Люба молчала.
– Ты чего? – спросила я.
– Я не знаю, что сказать, – сказала она. – Ты… ты вроде не жалуешься?
– Не жалуюсь, – сказала я. – Слушай, а помнишь, мы мечтали в санаторий съездить, в Сочи? В марте?
– Помню, – тихо сказала Люба.
– Так вот, я посчитала. У меня теперь есть двадцать пять тысяч в месяц плюс пенсия. На санаторий хватит. Поехали?
В трубке было тихо. Я представила, как Люба сидит у себя на кухне, сжимает телефон, и у неё на глаза наворачиваются слёзы.
– Поехали, – сказала она наконец. – Конечно, поехали.
– Вот и отлично, – сказала я. – Я позвоню, всё узнаю. Ты только билеты купишь, я переведу.
Я положила трубку и вышла в коридор. Вера стояла у своей двери, опираясь на палку, и смотрела, как я иду.
– Чего улыбаешься? – спросила она.
– Подругу нашла, – сказала я. – Мы в санаторий поедем в марте.
– Это хорошо, – кивнула Вера. – А то я уже думала, ты тут насовсем застрянешь.
– Нет, – сказала я. – Я теперь нигде не застряну. Я свободна.
Мы пошли в столовую пить чай. Я взяла с собой мандарины, которые остались с Нового года, Вера достала печенье. За окном падал снег, крупный, медленный, и сосны становились всё белее. На столе стояла моя кружка, и я грела о неё руки, чувствуя тепло, которое шло от чая, от печенья, от улыбки Веры, от того, что на телефоне, лежащем в кармане халата, уже было второе уведомление – о том, что первый месяц жизни в новой реальности начался.
В начале декабря, когда дети пришли в первый раз, я спросила, можно ли взять с собой шампанское. Теперь оно стояло на подоконнике, недопитое, в зелёной бутылке, и на этикетке блестел иней. Я посмотрела на него и подумала: когда-нибудь я открою ещё одну бутылку. Может, в Сочи. Может, здесь, в пансионате, когда Вера скажет, что её дети наконец приехали. Может, в тот день, когда я пойду в свою старую квартиру – не жить, просто взять фотоальбом, который забыла.
Но это будет потом. А сейчас я сидела у окна, пила чай с новой подругой и слушала, как за окном падает снег. И мне было хорошо. Впервые за много лет – хорошо.
Вот так. Думаешь, жизнь кончилась, а она только начинается. Только надо не бояться взять своё. Не драться, не кричать, а просто взять. И шампанское с собой.
Я своим детям сказала, что если останусь одна в старости и мне будет одиноко, то меня можно отправить в дом престарелых, только в пятизвездочный))). Если честно, мне кажется, что это лучше, чем одной сидеть у окна. Только вот надеюсь, что мои дети не будут называть меня вредной старухой. А то обидно как то будет. Что думаете, поделитесь в комментах. Буду рада.💖