– Галина Рустамовна, покупатель предлагает два миллиона восемьсот, – Диана Александровна, наш риелтор, говорила по телефону мягким, вкрадчивым голосом. – Рынок падает, ждать нет смысла. Соглашайтесь.
Мамина квартира стоила минимум три с половиной. Двушка в центре, второй этаж, ремонт две тысячи двадцать второго года. Я знала рыночную цену — проверила на трёх сайтах и позвонила в два агентства для оценки.
– Диана Александровна, квартира оценивается в три триста — три шестьсот. Два восемьсот — это на семьсот тысяч ниже рынка.
– Галина Рустамовна, это вы на сайтах смотрите. А я работаю на рынке одиннадцать лет. Поверьте моему опыту.
Я поверила. Десять месяцев назад. Когда мама лежала в больнице после инсульта и у меня не было ни времени, ни сил разбираться в ценах на недвижимость. Мама попросила продать квартиру — деньги нужны были на сиделку, на лекарства, на реабилитацию. Двести тысяч в месяц. Пенсия мамы — девятнадцать тысяч. Моя зарплата — сорок восемь. Разница — арифметика, от которой темнеет в глазах.
Диану Александровну посоветовала соседка Зинаида: «Хорошая, порядочная, моей дочери помогла». Я позвонила, подписала договор. Комиссия — три процента от суммы сделки. Стандартно.
***
Десять месяцев Диана «продавала» квартиру. За это время было семь показов — я знаю, потому что ездила на каждый, чтобы проветрить и прибрать. Семь показов за десять месяцев — это катастрофически мало для двушки в центре по рыночной цене. Но Диана объясняла: «Рынок стоит», «Покупатели ждут весны», «Ставка высокая, ипотека мёртвая».
На четвёртом месяце она предложила снизить цену с трёх четырёхсот до трёх ста. Я согласилась. На шестом — до трёх ста. На восьмом — до двух девятисот. Каждый раз — «рынок падает». Каждый раз — мягкий голос и уверенный взгляд.
А мама лежала дома, и сиделка Наталья приходила пять дней в неделю. За десять месяцев я потратила на маму два миллиона сто тысяч — всё, что было на двух депозитах, плюс кредит на четыреста тысяч. Без продажи квартиры я бы через два месяца перестала платить сиделке.
Дочь Алина однажды сказала:
– Мам, а ты уверена, что Диана вообще хочет продать?
– А зачем ей не продавать? Она процент получает от сделки. Чем дороже продаст — тем больше заработает.
Алина замолчала. Но вечером прислала ссылку на статью: «Как риелторы зарабатывают на занижении цены: покупатель в сговоре платит разницу напрямую агенту».
Я прочитала трижды. Схема была простой: риелтор убеждает продавца снизить цену, приводит «своего» покупателя, получает официальную комиссию от продавца и неофициальный «бонус» от покупателя — разницу между рыночной и заниженной ценой, поделённую пополам.
Если квартира стоит три с половиной, а продаётся за два восемьсот — разница семьсот. Пополам — триста пятьдесят тысяч «бонуса» риелтору. Плюс официальная комиссия восемьдесят четыре тысячи. Итого — четыреста тридцать четыре тысячи за одну сделку.
Я не хотела верить. Но решила проверить.
***
Следующий показ был назначен на субботу. Диана предупредила: «Серьёзный покупатель, Галина Рустамовна, не спугните его ценой». Я приехала за два часа и поставила в прихожей маленькую камеру — видеоняню, которая осталась от Алининого детства. Направила на кухню, где обычно садились разговаривать, включила запись на телефон и уехала.
Диана и покупатель пришли в два. Покупатель — мужчина лет сорока пяти, представился как Руслан. На камере было видно: они вошли вместе, не как риелтор с клиентом, а как знакомые. Руслан повесил куртку на крючок, как человек, который уже бывал здесь. Диана поставила чайник.
Я надела наушники и смотрела на экране телефона:
– Ну что, старуха согласна на два восемьсот? – спросил Руслан, наливая чай.
– Почти. Ещё одну неделю поработаю, и согласится. У неё мать болеет, ей деньги позарез. Дожму.
– Триста пятьдесят моих, триста пятьдесят твоих?
– Как обычно. Руслан, только банк проверит сделку — цена должна быть реальной в договоре. Два восемьсот в документах, а семьсот мы проведём потом.
– Через кого?
– Через Артёма, как в прошлый раз. У него ИП, выставит счёт за «консультационные услуги».
Я сидела в машине во дворе и слушала, как два человека обсуждают, как украсть у меня и моей больной мамы семьсот тысяч рублей. Руки тряслись так, что я уронила телефон. Подняла. Запись продолжалась.
В понедельник я позвонила Диане:
– Диана Александровна, приезжайте ко мне. Есть разговор.
Она приехала с улыбкой. Я поставила перед ней ноутбук с записью. Нажала «play». Улыбка сползла за двенадцать секунд.
– Диана Александровна, – сказала я, – у меня есть запись вашего разговора с Русланом. У меня есть доступ к камере и к файлу с датой и временем. Я расторгаю договор. Если вы попытаетесь связаться со мной, с моей семьёй или с каким-либо покупателем этой квартиры — я отнесу запись в полицию и в вашу риелторскую ассоциацию.
Диана побелела и встала:
– Вы не имели права меня записывать!
– А вы не имели права воровать семьсот тысяч у больной женщины, которая доверила вам свой единственный актив.
***
Прошло два месяца. Квартиру я продала сама, через «Авито», за три триста пятьдесят. Без риелтора. Покупатели — молодая семья, ипотека, всё чисто.
Деньги пошли на маму: сиделка, лекарства, реабилитация. Кредит закрыла. На душе стало легче ровно на три миллиона триста пятьдесят тысяч рублей.
Диана по-прежнему работает. Запись в полицию я не понесла — не хватило сил. Но Зинаиде, которая её рекомендовала, рассказала всё и показала видео. Зинаида позеленела: «Она моей дочери квартиру продавала. За сколько — не помню, но дешевле, чем соседи продали такую же...»
Одни говорят: «Молодец, спасла семьсот тысяч и маму». Другие — и среди них подруга Наталья — качают головой: «Камеру поставила тайно. Это шпионаж. А потом шантажировала записью. Могла бы просто расторгнуть договор и уйти, без драмы».
Может, и могла. Но без записи я бы не узнала правду, а Диана нашла бы следующую «старуху с больной матерью».
Я правильно сделала, что поставила камеру и поймала риелтора на мошенничестве, — или тайная запись и угроза полицией — это тоже своего рода обман?