– Зинаида Матвеевна, вы не могли бы убрать свои ботинки из коридора? – Снежана стояла в дверях кухни в моём халате и говорила со мной тем тоном, которым хозяйка просит гостя не сорить. Только хозяйка здесь была я. А Снежана платила мне пятнадцать тысяч в месяц за комнату.
Мои ботинки стояли у моей двери, в моей квартире, на моём коврике. Они стояли там двадцать три года — ровно столько я жила в этой двушке. Снежана жила здесь четыре месяца.
– Снежана, это мои ботинки в моём коридоре.
– Зинаида Матвеевна, я понимаю, но они занимают место. Если бы вы ставили их на балкон... Мне нужно место для кроссовок, у меня три пары.
Три пары кроссовок. Против моих одних ботинок. И я должна уйти на балкон.
Я переставила ботинки. Почему — до сих пор не могу объяснить. Наверное, потому что за четыре месяца привыкла уступать — шаг за шагом, ботинок за ботинком.
***
Снежана Дмитриевна, тридцати двух лет, появилась в моей жизни в октябре двадцать пятого, когда я потеряла работу. Меня, пятидесятисемилетнюю бухгалтершу, сократили при оптимизации — красивое слово для «вы слишком дорогая и слишком старая». Выходное пособие — два оклада, семьдесят тысяч. Пенсия — ещё не положена. Накоплений — сто двадцать тысяч на книжке, и они таяли, как сахар в кипятке.
Сдать комнату было единственным решением. Вторая комната — маленькая, десять квадратов, но с окном на парк и отдельным входом из коридора. Я повесила объявление, и через два дня пришла Снежана: улыбчивая, аккуратная, с хорошими рекомендациями от предыдущей хозяйки (номер которой она дала, и я позвонила — женщина подтвердила: «Тихая, чистоплотная, проблем не было»).
Первый месяц был идеальным. Снежана мыла за собой посуду, готовила на своей полке холодильника, здоровалась утром и исчезала до вечера.
На втором месяце началось расползание.
Сначала — полка в холодильнике. У неё была одна, верхняя. К ноябрю её продукты занимали две полки из трёх. «Зинаида Матвеевна, у меня просто много творога, верхняя не вмещает. Вы же не против?»
Потом — ванная. Мои шампуни переехали на нижнюю полку, её — на уровень глаз. Моё полотенце сдвинулось к батарее, её — на крючок у зеркала. «Так удобнее, я утром тороплюсь».
К декабрю она готовила на кухне по два часа в день — я ждала в комнате. Стиральную машину загружала каждый вечер — я стирала в выходные. Телевизор в гостиной — а гостиная была общей — смотрела до полуночи. Мой режим — подъём в шесть — разбивался о её сериалы.
Вытеснение было мягким, вежливым и абсолютно методическим. Каждый шаг — маленький, объяснимый, невозможный для скандала. «Ну что вы, я же просто прошу чуть-чуть подвинуться».
***
К январю двадцать шестого я обнаружила, что живу в собственной квартире как на птичьих правах. Кухня — её территория. Ванная — по её расписанию. Коридор — её кроссовки. Гостиная — её сериалы. Мне осталась спальня, балкон и ночной поход за водой, когда она уснёт.
Работу я всё ещё не нашла — пять собеседований, три отказа, два «мы вам перезвоним» (никто не перезвонил). Деньги кончались: на книжке — сорок тысяч. Пятнадцать тысяч от Снежаны — единственный регулярный доход. Уволить квартирантку означало потерять их. Терпеть — потерять квартиру, которая уже не ощущалась как моя.
Февраль принёс последнюю каплю. Снежана привела подругу на выходные — «переночует одну ночь, не страшно?». Одна ночь превратилась в три. Подруга спала в гостиной на моём диване, ела мою еду из холодильника и принимала душ по сорок минут.
На третий день я сказала:
– Снежана, ваша подруга должна уехать.
Она посмотрела на меня с искренним удивлением:
– Зинаида Матвеевна, но ей некуда. На пару дней всего.
– Мы договаривались — проживание одного человека. В договоре написано.
– Вы же не будете из-за одной подруги договором трясти? Мы же как семья живём.
«Как семья». Четыре месяца — и я уже «семья», которая ютится в своей спальне.
***
В тот вечер я нашла в телефоне номер женщины, которая давала Снежане рекомендацию — Маргарита Васильевна, хозяйка предыдущей квартиры. Позвонила:
– Маргарита Васильевна, это Зинаида, я вам звонила осенью по поводу Снежаны. Скажите честно: у вас с ней были проблемы?
Пауза. Потом долгий выдох:
– Зинаида, вы меня простите. Когда вы звонили, она стояла рядом и слушала. Я сказала то, что она просила — иначе грозила не съехать и довести до суда. На самом деле она жила у меня восемь месяцев и за это время вытеснила меня из кухни, из гостиной и из ванной. Я пенсионерка, одинокая, мне было страшно с ней конфликтовать.
Я положила трубку и позвонила второму номеру, который нашла через соцсети — Лариса Игоревна, хозяйка ещё до Маргариты. Тот же рассказ: «Тихая, вежливая, за два месяца заняла всю квартиру. Я полгода жила в кладовке».
Я пригласила обеих к себе на субботу. Снежана была дома. Я не предупредила.
Маргарита Васильевна и Лариса Игоревна пришли к одиннадцати. Снежана вышла из кухни с чашкой — моей чашкой — и увидела на пороге двух женщин, которых узнала сразу. Её лицо застыло.
– Снежана, – сказала я, – познакомься: Маргарита Васильевна, от которой ты съехала после того, как выжила её в собственной спальне. И Лариса Игоревна, которая полгода жила в кладовке. Расскажите ей, девочки, что у вас было. А я послушаю.
Следующие двадцать минут были самыми тихими и самыми страшными в этой квартире. Маргарита плакала. Лариса говорила ровно, как в суде. Снежана молчала.
Потом встала:
– Я съеду через неделю.
– Через три дня, – сказала я. – Потому что я знаю, что «неделя» у тебя превращается в месяц.
Она съехала через два.
***
Прошло два месяца. Работу я нашла — бухгалтерия на удалёнке, сорок две тысячи. Комнату больше не сдаю — пусть пустует, зато квартира моя. Мои ботинки стоят у двери. Мои полотенца — на крючке у зеркала. Мои шампуни — на уровне глаз.
Маргарита и Лариса стали созваниваться — иногда втроём. Мы пьём чай по скайпу по воскресеньям и называем себя «клубом выживших».
Одни говорят: «Правильно, объединились и выгнали паразитку». Другие — и среди них соседка Тамара — качают головой: «Устроила показательный суд в собственной квартире. Позвала чужих людей унижать девчонку. Могла просто попросить съехать».
Просить — просила. Четыре месяца.
Я правильно сделала, что пригласила бывших хозяек и устроила очную ставку, — или это была жестокая расправа над человеком, который просто не умеет жить один?