– Это что, обои? – Галина Петровна провела пальцем по стене в коридоре. Перстни звякнули о выключатель. – Ты серьёзно? В прихожей?
Я стояла с кружкой в руках. Чай уже остыл – она приехала сорок минут назад, без звонка. Третий раз за этот месяц.
Семь лет я слышу, как она оценивает мой дом, мою еду, мою работу. Семь лет подряд, с того дня, как мы расписались с Костей. Но к стенам она до сих пор не придиралась. Видимо, добралась.
– Галина Петровна, это флизелиновые обои под покраску. Я сама выбирала, сама клеила.
– Видно, что сама, – она усмехнулась. – Вон, в углу пузырь.
Пузыря не было. Я подошла, посмотрела. Ровная поверхность, идеальный стык. Но спорить не стала. Бесполезно.
Она прошла дальше, в гостиную. Села на диван, не снимая пальто. Тяжёлое, бежевое, с большими пуговицами. Каждый её визит начинался одинаково: она садилась, осматривалась и находила изъян. Всегда.
– А шторы эти ещё не поменяла? Я же говорила – льняные тут не подходят. Тяжёлые нужны, бархатные. Как у людей.
– Мне нравятся льняные.
– Тебе много чего нравится, – Галина Петровна поджала губы. – Только результат один и тот же.
Я молча пошла на кухню. Достала чистую чашку, заварила ей чай. Костя был в своём кабинете – я слышала, как скрипнуло колесо инвалидного кресла. Два года назад авария забрала у него возможность ходить, но не забрала ни голову, ни характер. Он работал. Каждый день, по восемь часов минимум. Архитектурная студия, удалённые проекты, заказчики по всей области.
Но его мать до сих пор говорила о нас так, будто мы перебиваемся с копейки на копейку.
– Костенька много работает, – сказала Галина Петровна, когда я вернулась с чаем. – А ты? Всё рисуешь свои картинки?
– Я делаю дизайн-проекты интерьеров. Это моя работа.
– Работа – это когда деньги платят. А ты сколько принесла за прошлый месяц?
Сто двадцать тысяч я принесла за прошлый месяц. Но я промолчала. Потому что любая цифра, названная ей, превращалась в повод для усмешки. «Сто двадцать? Мой Костя столько за неделю делает». Или: «Это на что хватит-то? На обои свои?»
Она допила чай, встала, прошла в коридор. И тут заметила папку на полке у входа. Плотная, синяя, с логотипом «КЛ-Дизайн». Внутри – распечатки, эскизы, раскладки по материалам.
– Это что? – она потянулась к папке.
– Рабочие документы, – я перехватила папку. – Мой текущий проект.
– Текущий проект, – повторила она насмешливо. – Ну-ну.
Она ушла через десять минут. Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Выдохнула.
Костя выкатился из кабинета в коридор.
– Опять? – спросил он.
– Опять.
Он протянул руку, и я подошла. Его ладонь легла на мою – тёплая, крепкая. Верх тела он тренировал каждый день, и руки у него были сильнее, чем до аварии.
– Может, сказать ей?
– Нет, – я покачала головой. – Не сейчас.
Он кивнул. Но я видела, как сжалась его челюсть.
Через неделю Галина Петровна привезла с собой свою подругу Нину Аркадьевну. Без предупреждения, разумеется. Я в этот момент работала в кабинете – бывшая гостевая, которую мы переделали под мастерскую. Монитор, принтер, большой стол для раскладки чертежей. На стене – образцы тканей, палитры, вырезки из каталогов.
Я услышала, как хлопнула входная дверь. Потом голоса. Потом шаги к кабинету.
Дверь открылась без стука.
– Вот, Ниночка, смотри, – Галина Петровна широким жестом обвела комнату. – Это невестка моя тут «работает». Рисует что-то на компьютере, картинки клеит. Играет, в общем.
Нина Аркадьевна, полная женщина в очках на цепочке, неуверенно улыбнулась.
– Ну, сейчас же все на компьютерах.
– Все работают на компьютерах, – поправила Галина Петровна. – А это не работа. Это баловство. Костя деньги зарабатывает, а она тут обои в программе перекрашивает.
Меня затрясло. Не от обиды – от стыда. Чужой человек стоял в моём кабинете и слушал, как моя свекровь объясняет, что я – никчёмная.
Четыре проекта я закончила за последние полгода. Сорок тысяч, шестьдесят, восемьдесят, сто двадцать – каждый следующий дороже предыдущего. Заказчики возвращались, рекомендовали знакомым. Один из них прислал торт с запиской «Спасибо, у нас теперь самый красивый дом на улице». Но Галина Петровна не знала ни про заказчиков, ни про деньги, ни про торт. Она знала одно: невестка сидит дома и рисует «картинки».
– Галина Петровна, – я встала. – Пожалуйста, выйдите из кабинета. Здесь рабочая зона, тут конфиденциальные материалы заказчиков.
Она вскинула подбородок. Перстни звякнули – она прижала руки к бокам.
– Ты меня выгоняешь?
– Я прошу вас выйти из моего рабочего кабинета. Вы можете подождать на кухне, я сейчас приду.
Нина Аркадьевна тут же попятилась в коридор. Галина Петровна стояла ещё секунд пять, глядя на меня в упор. Потом развернулась и вышла.
Через стену я слышала, как она говорила Нине Аркадьевне:
– Видишь? Хозяйкой себя возомнила. Костя в коляске сидит, а она командует.
Я закрыла дверь. Руки тряслись. На мониторе светился проект для загородного дома Виталия Сергеевича – большой заказ, четыре недели работы, двести восемьдесят тысяч рублей. Самый крупный за всю мою практику. И дедлайн – через десять дней.
Я сделала глубокий вдох. Открыла файл и продолжила работать.
Но в голове стучало: «Баловство. Картинки. Играет».
Они уехали через час. Я не вышла попрощаться.
Вечером Костя спросил:
– Она привела кого-то?
– Подругу. Провела экскурсию по моему кабинету. Объяснила, что я тут «балуюсь».
Он промолчал. Потом сказал:
– Проект для Виталия Сергеевича. Когда закончишь – покажи мне. Я хочу посмотреть.
– Зачем?
– Просто хочу. Можно?
Я показала. Он смотрел долго, листал на планшете. Потом сказал:
– Это лучшее, что ты делала.
Мне захотелось разреветься. Но я сдержалась, потому что если начну – не остановлюсь. Семь лет. Семь лет ни одного доброго слова от его матери. И вот муж в инвалидном кресле говорит мне то, что она не скажет никогда.
А проект для Виталия Сергеевича был почти готов. Оставалась финальная раскладка по материалам и смета. Я распечатала всё, сложила в ту самую синюю папку с логотипом «КЛ-Дизайн», положила на стол.
Через три дня Галина Петровна приехала снова.
Я была в душе, когда услышала, как щёлкнул замок. Костя дал ей запасной ключ ещё до аварии, и забрать его обратно – значило начать войну. Мы не были готовы к войне. Вернее, я не была.
Когда я вышла из ванной в халате, мокрые волосы на плечах, Галина Петровна уже сидела в моём кабинете. В руках у неё была синяя папка.
Я остановилась в дверях. Внутри что-то оборвалось.
– Что вы делаете?
– Смотрю, чем ты тут занимаешься, – она листала страницы. Чертежи, визуализации, таблицы с расчётами. – Ну и что это? Вот это? – она ткнула пальцем в 3D-визуализацию гостиной. – Это же безвкусица. Кто так комбинирует цвета?
– Галина Петровна, положите папку.
– Ты мне не указывай, – она подняла глаза. Серые, как у Кости. Но без его тепла. – Я мать твоего мужа. Пока мой сын в коляске сидит, я имею право знать, чем его жена занимается вместо того, чтобы за ним ухаживать.
– Я и ухаживаю, и работаю. Положите папку, пожалуйста. Там конфиденциальные документы заказчика.
– Заказчика? – она фыркнула. – Какого заказчика? Кто тебе закажет что-то серьёзное? Ты же ничего не умеешь!
И она взялась за первую страницу. За ту самую визуализацию, которую я рисовала три дня, подбирая каждый оттенок. Потянула. И разорвала пополам.
Звук был такой, будто что-то лопнуло у меня внутри.
Она разорвала вторую страницу. Третью. Четыре листа с расчётами – пополам, крест-накрест. Визуализацию кухни. Спальню. Детскую.
Четыре недели. Каждый день по десять часов. Двести восемьдесят тысяч рублей.
Клочья бумаги падали на пол. Перстни звенели.
– Вот, – она бросила остатки папки на стол. – Может, теперь делом займёшься. Обед мужу приготовь.
Мои ноги стали ватными. Я стояла в дверном проёме, в халате, с мокрыми волосами, и смотрела на обрывки своего проекта. Четыре недели работы. Порваны за тридцать секунд.
Пальцы сжались. Ногти впились в ладони. Больно.
Я вытащила телефон из кармана халата и набрала Костю.
Он ответил с первого гудка.
– Костя, – мой голос был ровным, но я слышала, как он подрагивает. – Твоя мама только что порвала проект для Виталия Сергеевича. Все распечатки. Визуализации, расчёты, раскладку. Всё.
Тишина. Потом:
– Она у нас?
– Да.
– Где она сейчас?
– В моём кабинете. Стоит рядом.
Галина Петровна смотрела на меня с выражением, которое я видела сто раз. Снисходительное удовлетворение. Будто она только что помыла грязную посуду, которую я не помыла.
– Я буду через двадцать минут, – сказал Костя. – Не уходи из кабинета. И она пусть не уходит.
– Хорошо.
Я повесила трубку.
– Что ты ему наговорила? – Галина Петровна нахмурилась.
– Сказала правду. Что вы уничтожили мой проект.
– Какой проект? Бумажки эти? – она взмахнула рукой, перстни звякнули. – Не смеши меня. Настоящий проект – это то, что Костя делает. Архитектура. Дома. А не раскраски для кухни.
Я не ответила. Собрала обрывки с пола. Сложила стопкой на столе. Двадцать три листа, разорванных на куски. Некоторые можно было бы склеить, но смету и расчёты – нет. Там цифры, таблицы, формулы. Рвать – секунда. Восстанавливать – четыре дня минимум.
Двадцать минут я просидела молча. Галина Петровна несколько раз пыталась начать разговор, но я не отвечала. Смотрела на обрывки и считала. Четыре дня на восстановление. Дедлайн через семь. Успею, если не буду спать по ночам.
Звук мотора на подъездной дорожке. Потом – хлопок двери. Шуршание колёс по дорожке. Костя вкатился в квартиру, проехал по коридору, остановился в дверях кабинета.
Его мать тут же бросилась к нему.
– Костенька, ты зачем приехал? Я же только хотела.
– Сядь, – сказал он. Не грубо, но так, что она села.
Он подъехал к столу. Посмотрел на обрывки. Взял один – визуализацию гостиной. Та самая, с подобранными оттенками. Разорвана на четыре части.
– Мам, – он повернулся к ней. – Ты знаешь, что это за проект?
– Какая-то ерунда, которую она.
– Это проект загородного дома Виталия Сергеевича Комарова. Твоего друга. Того самого, который каждый Новый год к тебе приходит.
Галина Петровна моргнула.
– Виталия? При чём тут Виталий?
– Виталий Сергеевич заказал дизайн-проект для своего нового дома. Двести восемьдесят тысяч рублей. Четыре недели работы. Заказал через мою фирму. Через «КЛ-Дизайн».
Он повернул папку обложкой к матери. Логотип. «КЛ-Дизайн». КЛ – Константин и Лена.
– Это наша с Леной компания, мам. Я – заказчик. Я нахожу клиентов. Лена делает проекты. Мы так работаем уже полтора года. Восемнадцать месяцев. Четырнадцать завершённых проектов. Общий оборот – два миллиона триста тысяч рублей.
Перстни Галины Петровны не звенели. Руки лежали на коленях, неподвижно.
– Ты. – она посмотрела на меня. – Ты делала проекты для Костиных.
– Для наших общих заказчиков, – сказала я. – Для людей, которые платят деньги за мою работу. За ту самую, которую вы только что порвали.
– Виталий знает? – спросила она тихо.
– Виталий выбрал Лену из трёх дизайнеров, – ответил Костя. – Сам. Посмотрел портфолио, позвонил, сказал: «Хочу только её». И знаешь, что он сказал мне неделю назад? «Костя, у твоей жены золотые руки. Ты счастливый человек».
Я стояла и смотрела на женщину, которая семь лет говорила мне, что я ничего не стою. Она сидела на стуле, в своём бежевом пальто, с неподвижными руками, и впервые за все эти годы молчала.
– Двести восемьдесят тысяч, – сказала я. – Вот сколько стоит то, что вы только что порвали. Четыре недели работы. И мне теперь четыре дня не спать, чтобы восстановить. Потому что вы решили, что имеете право входить в мой кабинет и решать, что тут ценное, а что нет.
Голос не дрожал. Я сама удивилась.
– Лена. – Галина Петровна подняла глаза.
– Нет, – я сказала. – Теперь я говорю. Семь лет вы приходите в этот дом и говорите мне, что я ничего не умею. Что я плохо готовлю. Плохо выбираю обои. Плохо живу. Три раза за два года вы уничтожали мою работу. Первый – стёрли файл, который я забыла сохранить, когда «случайно» нажали кнопку на клавиатуре. Второй – залили кофе на чертежи, которые сохли на столе. Третий – сегодня. Руками порвали.
Костя молча смотрел на мать. Его лицо было каменным.
– Я не буду больше молчать, – сказала я. – Вы не входите в мой кабинет. Никогда. Ни под каким предлогом. Это не обсуждается.
– Костя, – Галина Петровна повернулась к сыну. – Ты позволишь ей так со мной?
– Мам, – он проехал ближе. – Лена заработала за полтора года больше, чем ты за десять лет на своей работе. И она ни разу тебе об этом не сказала. Ни разу. Ты сама это заслужила.
Галина Петровна встала. Застегнула пуговицу пальто, которую расстегнула, когда села. Подбородок поднят, спина прямая – но я видела, как дрогнула её нижняя губа.
– Я ухожу, – сказала она.
Никто не стал её останавливать.
Дверь закрылась. Щёлкнул замок.
Я стояла посреди кабинета, среди обрывков своего проекта, и чувствовала, как из плеч уходит тяжесть. Семь лет она давила. Семь лет я подставляла спину. И вот – спина распрямилась.
Костя подъехал ко мне. Взял за руку.
– Ты в порядке?
– Не знаю, – сказала я честно. – Наверное.
Он посмотрел на обрывки на столе.
– Восстановишь?
– Да. За три-четыре дня.
– Я помогу с расчётами. Сегодня ночью начнём.
Я села рядом с его креслом, прямо на пол. Положила голову ему на колено. Он погладил меня по мокрым волосам, которые так и не высохли за всё это время.
Тихо было. Перстни не звенели. Никто не критиковал обои, шторы, работу, жизнь.
Но я знала: это не конец. Галина Петровна не из тех, кто отступает.
Прошло два месяца.
Проект для Виталия Сергеевича я восстановила за три дня. Сдала вовремя. Он позвонил потом, сказал: «Лена, это шедевр. Жена плакала от радости». И заказал ещё один проект – гостевой домик на участке.
Галина Петровна приезжает. Раз в две недели вместо трёх раз в месяц. Сидит на кухне, пьёт чай с Костей. В кабинет не заходит. Со мной разговаривает сухо, короткими фразами. «Здравствуй». «До свидания». «Чай горячий?»
Говорят, она рассказывает подругам, что невестка её «унизила при сыне». Про порванный проект не упоминает. Про деньги – тоже.
А я сплю по ночам. Работаю днём. Кабинет запираю на ключ, когда выхожу. Нового ключа у Галины Петровны нет.