Квартира на Петроградской стороне всегда пахла мастикой для паркета, старыми книжными страницами и едва уловимым ароматом лаванды. Для Елены Викторовны эти сто двадцать квадратных метров с высокими потолками, украшенными дореволюционной лепниной, были не просто жилплощадью. Это был ее панцирь, ее личный музей, где каждый предмет хранил отпечаток ушедшей эпохи и счастливых дней.
В центре просторной гостиной стоял он — черный, лакированный немецкий рояль «Беккер». Когда-то, в далекой молодости, Елена подавала большие надежды. Ей пророчили блестящую карьеру концертирующей пианистки, гастроли по Европе и полные залы. Но судьба распорядилась иначе. Ранний брак, внезапная смерть мужа от сердечного приступа, когда их дочери Алисе едва исполнилось три года, и необходимость выживать в суровые девяностые заставили ее навсегда закрыть крышку инструмента для большой сцены. Она стала просто преподавателем по классу фортепиано в районной музыкальной школе.
Елена Викторовна провела сухой, испещренной старческой пигментацией рукой по полированной поверхности рояля. Инструмент отозвался глухим, едва слышным гулом струн. Женщина тяжело вздохнула. В свои шестьдесят четыре года она чувствовала себя глубокой старухой. Болели суставы, скакало давление, но страшнее всего была ноющая, пульсирующая боль в груди — там, где должна была жить радость от общения с единственным ребенком.
В прихожей резко, хозяйски лязгнул замок. Тишину старой квартиры разорвал топот детских ног и громкий, раздраженный голос Алисы:
— Да снимай ты эти грязные сапоги, Данька! Весь паркет уделал! Мам, мы пришли!
Елена Викторовна поспешно вытерла невольно набежавшую слезу, поправила выбившуюся из пучка седую прядь и вышла в коридор, натянув на лицо привычную, кроткую улыбку.
Глава 2. Ядовитые семена слепой любви
Алиса влетела в квартиру, как всегда, похожая на ураган. Яркая, резкая, с растрепанными крашеными волосами и вечно недовольным изломом губ. За ней, толкаясь и препираясь, ввалились двое ее сыновей: семилетний Даня и четырехлетний Артем. Мальчишки были от разных отцов, ни один из которых так и не задержался в жизни Алисы дольше, чем на пару лет.
— Здравствуй, Лисонька. Здравствуйте, мои хорошие, — мягко произнесла Елена Викторовна, пытаясь обнять внуков, но те, не обращая на бабушку внимания, уже неслись в гостиную, снося на своем пути антикварные стулья.
— Мам, давай без этих нежностей, я вымоталась как собака, — Алиса сбросила тяжелое пальто прямо на пуфик и прошла на кухню. — Поставь чайник. И есть что-нибудь? У меня с утра крошки во рту не было. Опять с этим идиотом из ЖЭКа ругалась, потом на работу, потом за мелкими в садик и школу…
Елена Викторовна безропотно засуетилась у плиты. Достала любимые чашки дочери, нарезала сыр, пододвинула вазочку с домашним печеньем. Она смотрела на Алису и не могла понять, в какой момент ее золотая девочка, ее принцесса, ради которой она жертвовала всем, превратилась в эту жесткую, вечно озлобленную на весь мир женщину.
В памяти всплывали картинки из прошлого. Вот Алисе десять лет, и она устраивает истерику из-за того, что у одноклассницы появились импортные сапожки. И Елена Викторовна берет еще трех учеников на репетиторство, не спит ночами, проверяя чужие нотные тетради, отказывается от покупки нового зимнего пальто для себя — лишь бы купить эти злосчастные сапоги. Вот Алисе семнадцать, она проваливает экзамены в университет, и мать продает фамильные драгоценности, чтобы оплатить коммерческое отделение.
Елена Викторовна отдавала всю себя, каплю за каплей. Она десятилетиями ходила в перештопанных чулках, отказывала себе в санаториях и нормальном отдыхе, искренне веря: ее жертвы не напрасны. Главное, чтобы Алисочка ни в чем не нуждалась. Главное, чтобы у нее был старт в жизни. Но старт оказался затяжным прыжком в никуда. Алиса бросила институт на третьем курсе, выскочила замуж за какого-то сомнительного музыканта, развелась, потом связалась с бизнесменом-неудачником... Жизнь дочери превратилась в череду съемных квартир, скандалов и постоянного безденежья.
— Опять твой травяной чай? — поморщилась Алиса, отхлебнув из чашки. — Мам, мы с тобой должны серьезно поговорить. Я больше так не могу.
Елена Викторовна внутренне сжалась. Она знала этот тон. Этот разговор начинался уже десятки раз за последний год, и каждый раз заканчивался валидолом.
Глава 3. Квартирный вопрос, испортивший кровь
— Хозяин квартиры снова поднимает аренду, — жестко начала Алиса, глядя матери прямо в глаза. — На пятнадцать процентов. Мне нечем платить, мам. Алименты копеечные, зарплата администратора в салоне красоты уходит на еду и одежду пацанам. Я в тупике.
— Леночка, доченька, переезжайте ко мне, — в сотый раз предложила Елена Викторовна. — Места ведь много. Три комнаты. Я заберу себе маленькую спальню, а вы с мальчиками разместитесь в гостиной и большой...
— Нет! — Алиса ударила ладонью по столу так, что звякнули ложечки. — Я не буду жить в этом склепе! Здесь всё старое, пахнет нафталином! Мальчикам нужно пространство, современный ремонт, нормальный двор, а не эти колодцы! Да и как мы уживемся? Ты же со своими правилами, с режимом тишины, со своими учениками, которые пиликают на скрипках по вечерам!
— Что же ты предлагаешь? — тихо спросила мать, хотя прекрасно знала ответ.
— То, что предлагала полгода назад. Продать эту квартиру. Мам, очнись! Это Петроградка! Сто двадцать квадратов! За нее дадут сумасшедшие деньги!
Глаза Алисы загорелись лихорадочным блеском. Она уже давно все подсчитала.
— Мы продаем ее. Я покупаю себе шикарную евротрешку в Мурино или Кудрово, в новостройке. С двумя санузлами, с панорамными окнами! А тебе... — Алиса немного замялась, но тут же взяла себя в руки. — А тебе мы купим отличный домик. В Новгородской области. Там экология, лес, озеро! Заведешь огород, будешь дышать свежим воздухом. Для твоих суставов это то, что доктор прописал!
Елена Викторовна почувствовала, как к горлу подступает удушливый ком.
— Алиса... Доченька... Как же я там буду? Одна? В деревне? Я же городской человек до мозга костей. Я дрова рубить не умею, печь топить не умею. Если у меня давление подскочит, кто ко мне приедет? Там скорая едет три часа.
— Да там отличные соседи! Помогут! — отмахнулась Алиса. — Мам, ты эгоистка, понимаешь? Ты сидишь на миллионах, как собака на сене, пока твоя единственная дочь и родные внуки скитаются по чужим углам! Ты готова смотреть, как мы в нищете захлебываемся, лишь бы не расставаться со своим дурацким роялем?!
Эти слова ударили наотмашь. Эгоистка. Она, отдавшая дочери всю жизнь, вывернувшая себя наизнанку, теперь эгоистка.
— Я не дам согласия на продажу, Алиса, — голос Елены Викторовны дрогнул, но прозвучал твердо. — Эта квартира — все, что у меня осталось. Это память о твоем отце. Мой дом.
Алиса резко вскочила, опрокинув стул. Лицо ее исказилось от ярости.
— Ах так?! Твои квадратные метры тебе дороже родной крови?! Ну и сиди здесь! Гний в своем музее! Ноги моей здесь больше не будет!
Она вылетела в коридор, грубо схватила детей за куртки и, не обращая внимания на их рев, вытолкала за дверь. Хлопок тяжелой дубовой двери прозвучал как выстрел. Елена Викторовна опустилась на стул и закрыла лицо руками. Она еще не знала, что этот скандал был лишь прелюдией к настоящей катастрофе.
Глава 4. Билет в один конец
Прошел месяц. Алиса действительно не звонила и не приходила. Елена Викторовна извелась от тревоги. Она несколько раз пыталась набрать номер дочери, но автоответчик сухо сообщал, что абонент временно недоступен. Старая учительница начала сдавать. Обострился артрит, пальцы распухли так, что она больше не могла играть даже простейшие гаммы. Учеников пришлось отменить. Квартира погрузилась в звенящую, мертвую тишину.
В один из промозглых ноябрьских дней раздался звонок в дверь. На пороге стояла Алиса. Она выглядела необычно спокойной, даже ласковой. В руках — большой торт и букет хризантем.
— Мамочка, прости меня, — с порога заявила она, обнимая опешившую мать. — Я была такой дурой. Нервы сдали. Ты была права, нельзя продавать твой дом.
Елена Викторовна расплакалась от облегчения. Они сидели на кухне, пили чай, и Алиса щебетала о том, что нашла новую работу, что мальчики скучают по бабушке.
— Слушай, мам, я тут заметила, как ты осунулась, — озабоченно произнесла Алиса, глядя на скрюченные пальцы матери. — Я решила сделать тебе подарок. Загладить вину.
Она достала из сумочки красивую глянцевую брошюру. На обложке красовались сосны, современное здание и счастливые пожилые люди, пьющие кислородные коктейли.
— Это элитный санаторий в Ленинградской области. Специализируется на суставах и сердечно-сосудистой системе. Грязевые ванны, массаж, физиотерапия. Путевка на целый месяц. Я взяла кредит, чтобы ее оплатить!
— Алисочка, ну зачем такие траты... — пролепетала растроганная мать. — Мне неловко.
— Никаких возражений! Завтра утром я за тобой заеду. Собирай вещи. Тебе нужно отдохнуть и подлечиться.
Утро выдалось серым, с неба сыпала мелкая петербургская морось. Алиса помогла матери собрать небольшую сумку, усадила ее в такси. Всю дорогу Елена Викторовна смотрела в окно, чувствуя, как внутри ворочается странное, необъяснимое беспокойство. Пейзаж за окном становился все более унылым. Они заехали в какой-то мрачный поселок, окруженный глухим бетонным забором.
Машина остановилась у облупленного двухэтажного здания из силикатного кирпича. Никаких сосен и улыбающихся пенсионеров. Воздух пах сыростью, гниющей листвой и хлоркой.
— Алиса, куда мы приехали? Это не похоже на тот санаторий на картинке... — робко спросила Елена Викторовна.
Алиса отвела взгляд. Суетливо достала из багажника сумку.
— Мам, тот санаторий... там трубы прорвало. Нас временно переселили сюда. Это филиал. Идем, нас ждут.
Они вошли в темный вестибюль. Навстречу вышла грузная женщина в медицинском халате поверх шерстяной кофты.
— Романова Елена Викторовна? — сурово спросила она. — Давайте документы. Паспорт, полис. Дочь, вы подписали доверенность на распоряжение имуществом?
— Какую доверенность? — Елена Викторовна побледнела, переводя непонимающий взгляд с медсестры на дочь.
Алиса сунула медсестре стопку бумаг.
— Да, все подписано. Мам... — Алиса наконец посмотрела ей в глаза. Взгляд дочери был холодным, стеклянным. — Давай без истерик. Тебе здесь будет лучше. Это государственный интернат для пожилых. Уход, питание. А квартиру я продаю. Я оформила генеральную доверенность, помнишь, ты подписывала бумаги на субсидию пару месяцев назад? Там была и доверенность.
Земля ушла из-под ног Елены Викторовны. Сердце пропустило удар, а затем забилось как сумасшедшее.
— Алиса... Что ты говоришь? Какой интернат? Доченька, ты же шутишь?
— Я не шучу, мама! — прошипела Алиса, отступая к выходу. — Мне нужно жить! Моим детям нужно жить! Я не собираюсь ждать, пока ты... В общем, обустраивайся. Я приеду на выходных. Наверное.
Дверь за ней закрылась. Лязгнул замок. Елена Викторовна осталась стоять посреди пропахшего капустой и мочой коридора, сжимая в руках ручку своей старой сумки. Ее предали. Продали за квадратные метры. Родная кровь.
Глава 5. Заколоченное небо
Ее определили в палату на четырех человек. Три старушки, глубоко погруженные в деменцию, целыми днями бормотали что-то невнятное, глядя в облупленный потолок. Железные кровати с провисшими панцирными сетками скрипели при каждом движении. Тумбочка, стул, мутное окно — вот и весь ее новый мир.
Елена Викторовна перестала говорить. В первые дни она еще пыталась просить медсестер дать ей позвонить дочери, умоляла вызвать полицию, доказывая, что ее обманули. Но администрация лишь разводила руками: документы в порядке, дееспособность не оспаривалась, вы здесь по заявлению опекуна.
Она часами сидела у окна. Петербургская осень плакала вместе с ней. Капли дождя стекали по грязному стеклу, чертили извилистые дорожки, словно слезы на морщинистом лице. Она смотрела на эти капли и пыталась понять: где она совершила ошибку? В какой момент ее безграничная, всепрощающая любовь превратилась в яд, отравивший душу ее ребенка?
Она вспоминала свои бессонные ночи над шитьем платьев для Алисы. Вспоминала, как отказывала себе в куске мяса, чтобы купить дочери фрукты. Как прощала хамство, воровство денег из кошелька в подростковом возрасте, бесконечных сомнительных друзей. Она любила слишком сильно. Она стелила себя ковром под ноги дочери, и дочь просто вытерла об этот ковер грязные ботинки.
Здесь, в казенных стенах интерната, человек переставал быть личностью. Он становился «койко-местом», объектом ухода. Безвкусная слипшаяся каша по утрам, жидкий суп в обед. Крики соседок по палате. Равнодушие санитарок. Но физические неудобства были ничем по сравнению с агонией преданной души.
Алиса не приехала ни в первые выходные, ни во вторые. Телефон дочери стабильно отвечал короткими гудками — она занесла номер материнского мобильного в черный список.
Время потеряло свой смысл. Осенняя слякоть за окном сменилась первыми заморозками. Выпал снег. Белое покрывало скрыло грязь и разруху больничного двора, принеся с собой иллюзию чистоты и покоя. Но в груди Елены Викторовны покой так и не наступил. Свет внутри нее угасал с каждым днем. Сердце, истерзанное предательством, изношенное горем и тоской по дому, работало на пределе.
Она перестала есть. На уговоры и угрозы персонала отвечала лишь слабой, отрешенной улыбкой. Ее душа уже покинула это место, блуждая по комнатам родной квартиры, касаясь клавиш старого рояля, слушая призрачное эхо классических сонат.
Глава 6. Тишина
Это случилось в середине декабря. Ночью ударил сильный мороз, разрисовав окно палаты причудливыми ледяными папоротниками.
Утром дежурная нянечка, тетя Маша, грузная, но добродушная женщина, вкатила в палату тележку с завтраком.
— Подъем, девочки! Каша стынет! — зычно скомандовала она.
Старушки заворочались на своих скрипучих кроватях. Лишь Елена Викторовна лежала неподвижно, отвернувшись к стене.
— Викторовна, ну-ка давай, хоть пару ложек, — нянечка подошла и тронула женщину за плечо.
Плечо было ледяным и твердым. Тетя Маша охнула, перекрестилась и выбежала в коридор звать дежурного врача.
Елена Викторовна ушла тихо, во сне, никого не потревожив. Обширный инфаркт. Ее сердце просто разорвалось от невыносимой тяжести предательства. На ее лице застыло странное, умиротворенное выражение, словно напоследок она услышала свою любимую музыку.
Врач интерната набрал номер Алисы только к обеду.
— Алло, Алиса Игоревна? Беспокоят из интерната. Примите соболезнования. Ваша матушка, Елена Викторовна, сегодня ночью скончалась. Нужно решить вопрос с документами и организацией похорон.
На том конце провода повисла тяжелая пауза. Затем раздался раздраженный вздох.
— Понятно. Отмучилась, значит. Слушайте, мне сейчас вообще не до ритуальных агентств. У меня сделка по продаже недвижимости горит, покупатели в офисе сидят, плюс у младшего температура. Давайте вы там сами все организуете, по социальной квоте, или как там у вас это делается? Я потом счет оплачу.
Врач, повидавший на своем веку много человеческой подлости, даже поперхнулся.
— Как скажете. Дело ваше, — сухо ответил он и положил трубку.
На похороны Алиса так и не приехала. Гроб, обтянутый дешевой красной тканью, опустили в мерзлую землю на окраине безымянного кладбища. Проводить заслуженного педагога, мать, отдавшую всю себя без остатка, приехали лишь пара бывших коллег из музыкальной школы, узнавших о трагедии через знакомых, да пожилая соседка по лестничной клетке. Ни слез родственников, ни прощальных речей. Только завывание декабрьской вьюги и глухой стук мерзлых комьев земли о крышку гроба.
Глава 7. Бумеранг судьбы
Алиса праздновала победу. Квартира на Петроградке была успешно продана. Денег хватило на роскошную квартиру в новостройке Мурино, новенький автомобиль из салона и даже на поездку в Турцию с новым ухажером, молодым фитнес-тренером по имени Максим.
О матери она старалась не вспоминать. Совесть, если она и была, надежно усыплялась шопингом, ресторанами и ремонтом. Алиса считала, что наконец-то вытащила счастливый билет, что жизнь заиграла новыми красками. Теперь она хозяйка положения.
Но у мироздания есть свой, неподкупный суд и свое чувство справедливости. Жернова судьбы мелют медленно, но неумолимо.
Прошло ровно полгода со дня смерти Елены Викторовны. Был жаркий июньский вечер. Алиса стояла перед огромным панорамным окном своей новой гостиной, попивая шампанское. Дети были у бабушки по отцовской линии, Максим должен был вот-вот приехать с тренировки. Жизнь казалась идеальной.
Внезапно в голове раздался резкий, пронзительный звон, словно лопнула перетянутая струна. Перед глазами поплыли черные круги. Алиса попыталась сделать вдох, но грудь сковало невидимым железным обручем. Правая рука, державшая бокал, внезапно онемела и безвольно повисла плетью. Хрусталь со звоном разлетелся по дорогому ламинату.
Алиса хотела крикнуть, позвать на помощь, но из искривленного рта вырвалось лишь невнятное мычание. Мир накренился, пол ушел из-под ног, и она рухнула прямо на осколки бокала.
Обширный геморрагический инсульт.
Когда Максим нашел ее через несколько часов, она была еще жива. Скорая, реанимация, долгое балансирование на грани жизни и смерти. Врачи спасли ей жизнь, но не вернули здоровье. Правая сторона тела осталась полностью парализованной. Речь не восстановилась — Алиса могла издавать только мычащие звуки.
Сказка закончилась так же быстро, как и началась. Максим исчез через две недели, прихватив с собой ключи от новенькой машины и часть денег со счетов. Бывшие мужья, узнав о состоянии Алисы, через суд забрали сыновей к себе, заявив, что инвалид не сможет заботиться о детях.
Спустя три месяца после инсульта Алиса оказалась совершенно одна в своей огромной, пустой квартире с панорамными окнами. Социальный работник приходил два раза в неделю, чтобы принести продукты и помочь с гигиеной. Остальное время она лежала на кровати, не в силах даже самостоятельно перевернуться.
Она часами смотрела в белый потолок своей идеальной «евротрешки». В абсолютной, сводящей с ума тишине она больше не могла спрятаться от мыслей. В ее памяти всплывало лицо матери. Запах пирогов, звуки рояля, нежные, перештопанные руки, которые гладили ее по голове.
Теперь Алиса сполна, каждой нервной клеткой своего искалеченного тела чувствовала то же самое, что чувствовала Елена Викторовна в казенной палате интерната. Острое, ледяное, безжалостное одиночество. Ощущение того, что ты больше никому не нужен, что ты — обуза для тех, ради кого жил.
Слезы, горькие и бесполезные, текли по парализованному лицу. Она хотела бы крикнуть «Мама, прости!», но могла лишь жалко мычать в пустоту роскошной квартиры, которая стала ее персональным, комфортабельным склепом. Бумеранг вернулся, ударив с точностью и безжалостностью снайпера.
