4 глава
Три месяца пролетели незаметно, как один долгий осенний день. В доме всё шло своим чередом: Анна встречалась с Михаилом, ходила с ним в кино и кафе, щеголяла новыми вещами и каждый вечер рассказывала матери о том, какой он заботливый и щедрый. Мать слушала, кивала и снова нахваливала старшую дочь, словно та совершила подвиг, сумев удержать такого парня.
Даша за это время привыкла к мысли, что Михаил - часть жизни сестры. Она перестала выглядывать, когда слышала его голос в прихожей, перестала прислушиваться к разговорам на кухне. Рисунок в блокноте так и остался лежать в ящике стола, придавленный другими листами, и Даша почти научилась о нём не вспоминать. Почти. Иногда, когда она засыпала, перед глазами всё ещё всплывало его лицо - то самое, каким она его нарисовала. Но она гнала эти мысли прочь, как гонят надоедливую муху. Не её это, не её.
И вот однажды вечером всё изменилось.
Даша сидела в своей комнате, читала книгу, заложив ногу на ногу, и в доме было тихо и спокойно. Мать ушла в магазин, отец задерживался на работе. Вдруг входная дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену, и в коридоре раздался громкий, всхлипывающий, срывающийся на крик голос Анны.
Даша вздрогнула, отложила книгу и прислушалась.
— Нет! - кричала Анна, и в голосе её слышалась такая ярость, что стены, казалось, дрожали. - Нет, я не позволю! Как он посмел! Как он вообще посмел!
Она всхлипывала, швыряла что-то на пол, топала ногами, и весь этот шум разносился по пустой квартире гулким эхом. Даша нерешительно поднялась с кровати, подошла к двери, приоткрыла её чуть-чуть.
В коридоре Анна металась как зверь в клетке. Лицо у неё было красное, глаза опухли от слёз, тушь размазалась по щекам, и она выглядела сейчас совсем не той статной красавицей, какой привыкла казаться. Она сдернула с себя пальто, бросила его на пол, потом схватила сумочку и с силой швырнула в стену.
— Дашка! - закричала она, заметив приоткрытую дверь. - Ты там стоишь? Вылезай! Посмотри на меня! Посмотри, что он со мной сделал!
Даша осторожно вышла, чувствуя себя неловко. Она никогда не видел сестру в таком состоянии - всегда уверенная, всегда насмешливая, Анна сейчас напоминала маленькую девочку, у которой отняли любимую игрушку.
— Что случилось, Ань? - тихо спросила Даша, останавливаясь в нескольких шагах.
— Что случилось?! - взвизгнула Анна. - Он меня бросил! Этот… этот Мишка, он меня бросил! Представляешь?!
Она разрыдалась, закрыв лицо руками, и плечи её затряслись. Даша растерялась, не зная, что делать. Она не привыкла утешать сестру, не привыкла к тому, чтобы Анна плакала при ней. Это было так странно, так неестественно, что в первую минуту она просто стояла и смотрела.
Анна между тем отняла руки от лица и заговорила снова, быстро, гневно, захлёбываясь словами:
— Он сегодня пришёл, весь такой… такой серьёзный. Говорит: «Нам надо поговорить». Я сразу поняла, всё поняла! А он начал мямлить, что мы разные, что ему нужно время подумать… Подумать, представляешь?! Три месяца встречались - и тут ему думать понадобилось!
Она вытерла щёки тыльной стороной ладони, размазывая тушь ещё больше.
— Я не стала слушать! - выкрикнула Анна, и в голосе её вдруг прозвучала гордость, странная и неуместная среди этих слёз. - Я сама его бросила! Сказала: «Не надо ничего думать, мы расстаёмся». И ушла. Первая ушла! Пусть знает, кто здесь кого бросает!
Даша слушала и молчала. Она поняла, что Михаил, видимо, хотел расстаться по-хорошему, объясниться, сказать что-то важное, но Анна не дала ему и рта раскрыть. Устроила скандал, накричала, хлопнула дверью - как она умела, когда что-то шло не по её желанию.
— Он ещё пожалеет! - продолжала Анна, уже набирая обороты. - Он ещё приползёт на коленях! Все мужики возвращаются, ты поняла? Все! А я ему не позволю! Я найду себе получше! Богаче! Красивее! Пусть знает!
Она подхватила с пола пальто, отряхнула его и вдруг, словно выдохнув весь гнев, тяжело опустилась на стул в прихожей. Плечи её поникли, лицо стало растерянным и вдруг очень усталым. Слёзы всё ещё текли по щекам, но теперь они были тихими, без истерики.
— Аня, - тихо сказала Даша, делая шаг вперёд. - Ты… ты как?
— А что я? - горько усмехнулась Анна, не поднимая глаз. - Ничего. Прорвёмся.
Даша стояла и смотрела на сестру. Внутри у неё всё смешалось. С одной стороны, ей было жаль Анну. Как ни крути, а больно, когда тебя бросают. Даша понимала это, хотя сама никогда не теряла никого, потому что и терять-то было некого. Анна сидела сейчас перед ней растерянная, напуганная, одинокая - совсем не та надменная красавица, которая каждый день напоминала сестре, кто в доме главный.
Но где-то глубоко, там, куда Даша боялась заглядывать, жило другое чувство. Оно было тихим, почти незаметным, но оно было. Она вдруг почувствовала странное облегчение. Так бывает, когда долго ждёшь чего-то, чего боишься себе даже представить, а потом оказывается, что ждать больше не нужно. Михаил ушёл от Анны. Ушёл сам. И хотя Даша корила себя за эти мысли, хотя они казались ей нечестными и даже постыдными, она не могла от них отделаться.
«Рада, что он ушёл», - шепнул внутренний голос, и Даша вздрогнула, словно от удара. Но в следующую секунду она одернула себя, заставила замолчать этот голос. Нельзя радоваться чужому горю. Даже если этот чужой - Анна, которая ни разу в жизни не сказала сестре доброго слова. Даже если тот, кто ушёл, - Михаил, чей портрет до сих пор лежит в ящике стола, придавленный другими листами.
— Аня, - сказала Даша, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Может, чаю?
Анна подняла на неё заплаканные глаза, и в них на мгновение мелькнуло удивление. Потом она кивнула, слабо, по-детски беспомощно.
— Налей, - тихо сказала она. - И возьми что-нибудь сладкое. Печенье там, в шкафу.
Даша пошла на кухню, поставила чайник, достала чашки. Руки её слегка дрожали, и она не могла понять почему - то ли от пережитого волнения, то ли от того, что внутри всё ещё звучал тот самый тихий, запретный голос. Она смотрела на закипающую воду и думала о Михаиле. Интересно, что он хотел сказать Анне? Интересно, как он выглядел, когда она выбегала, хлопнув дверью? Может быть, он стоял растерянный, может, пытался её догнать?
Чайник закипел, и Даша разлила кипяток по чашкам. Она поставила всё на поднос, добавила печенье, взяла сахарницу и понесла в коридор, где всё ещё сидела сестра.
— На, - сказала она, протягивая Анне чашку.
Анна взяла, отхлебнула, поморщилась - горячо - и снова уставилась в одну точку.
— Какой же он козёл, - пробормотала она, но в голосе уже не было прежней злости, только усталость и обида.
— Может, не козёл, - тихо сказала Даша, сама не зная, зачем это говорит. - Может, просто не сошлись характерами.
Анна посмотрела на неё, хотела что-то возразить, но передумала. Вздохнула и отпила ещё чаю.
— Легко тебе говорить, - сказала она, и в этих словах не было насмешки, только горечь. - У тебя никого не было. Ты не знаешь, как это.
Даша промолчала. Она знала. Она знала, как это - потерять кого-то, кого даже не имела права иметь. Но говорить об этом вслух было бы глупо и страшно.
В доме стало тихо. Анна допила чай, поднялась, подобрала с пола сумочку и, не глядя на сестру, пошла в свою комнату.
— Я спать, - бросила она на ходу. - Если родители придут, скажи, что голова болит.
Дверь за ней закрылась, и Даша осталась одна в коридоре. Она убрала чашки, вытерла стол и вернулась в свою комнату. Села на кровать, открыла ящик стола, достала блокнот. Долго держала его в руках, не решаясь открыть. Потом всё-таки перелистнула страницы и увидела тот самый рисунок - лицо Михаила, спокойное, немного задумчивое, с той самой лёгкой улыбкой, которую она запомнила ещё в парке.
Даша смотрела на портрет и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое, почти радостное. Она понимала, что радоваться нечему, что сестре сейчас больно, что ничего ещё не случилось и вряд ли случится. Но запретный голос в ней шептал: «Он свободен. Он больше не с ней. И теперь уже не грех о нём думать».
Она захлопнула блокнот, спрятала обратно в ящик и легла на кровать, глядя в потолок. Где-то за стеной Анна включила музыку, грустную и громкую, и звуки басов глухо пробивались сквозь стену. Даша лежала и думала о том, что жизнь, кажется, меняется. И что иногда для того, чтобы что-то началось, должно сначала закончиться что-то другое.
Она закрыла глаза и в темноте засыпающего сознания снова увидела парк, дорожку, рассыпанные ромашки и человека, который посмотрел на неё так, будто заметил по-настоящему. В первый и пока единственный раз.
Прошла неделя. В доме понемногу улеглись страсти, хотя Анна по-прежнему ходила с обиженным лицом, громко вздыхала за ужином и то и дело бросала многозначительные фразы вроде «ничего, ещё увидим, кто лучше». Она часто говорила по телефону с подругами, обсуждая случившееся, и каждый раз находила новые подробности, которые делали её главной героиней, а Михаила - трусом и предателем.
Даша старалась держаться в стороне. Она не лезла к сестре, не задавала лишних вопросов, просто делала свои дела - училась, рисовала по вечерам, помогала матери по дому. Внутри у неё жило странное, тревожное чувство, будто что-то должно случиться. Она не позволяла себе думать о Михаиле, не открывала блокнот с его портретом, но мысль о том, что он теперь свободен, нет-нет да и всплывала где-то на задворках сознания.
И вот в один из дней, когда за окном моросил мелкий осенний дождь, в дверь позвонили.
Был обычный вечер. Даша сидела на кухне, доедала суп, медленно, в полном одиночестве, потому что Анна закрылась в своей комнате, а мать возилась в прихожей. Звонок раздался негромко, но настойчиво - два коротких сигнала, какими обычно звонят курьеры.
Мать пошла открывать. Даша слышала, как она щёлкнула замком, как вежливый мужской голос что-то сказал, как мать удивлённо ахнула. Потом хлопнула дверь, и в коридоре зашуршал пакет, застучали каблуки - мать поспешила на кухню, неся в руках большой букет.
— Ой, смотри-ка, - сказала она, ставя цветы на стол. - Курьер принёс. Тюльпаны, какие красивые! И открытка есть.
Тюльпаны были нежными, светло-жёлтыми, ещё не до конца распустившимися, перевязанные широкой белой лентой. Они пахли свежестью и весной, хотя за окном шёл холодный дождь. Даша отставила тарелку и с любопытством посмотрела на букет.
В эту минуту из коридора донесся звук открывающейся двери - Анна вышла из своей комнаты, услышав голоса. Она появилась на пороге кухни в домашнем халате, с мокрыми после душа волосами, и сразу же увидела цветы. Глаза её загорелись, лицо осветилось такой надеждой и радостью, что Даше на мгновение стало не по себе.
— Мама! - воскликнула Анна, бросаясь к столу. - Это мне? Это от Миши? Я знала! Я знала, что он вернётся!
Она схватила букет, прижала его к груди, вдыхая запах, и на лице её расцвела счастливая, победная улыбка. Она крутанулась на месте, прижимая тюльпаны к себе, как самое дорогое сокровище.
— Я же говорила! - продолжала она, не в силах скрыть ликования. - Говорила, что он пожалеет! Что вернётся! Ну конечно, куда он денется? Три месяца встречались, и тут вдруг - уйти? Дурак был, понял теперь.
Мать стояла у стола, держа в руках маленький конверт с открыткой, и лицо у неё было растерянное, даже испуганное. Она переводила взгляд с Анны на открытку и обратно, и губы её слегка дрожали.
— Аня, - начала она неуверенно, - ты погоди радоваться…
Но Анна не слушала. Она уже повернулась к Даше, которая молча сидела за столом, и в голосе её зазвучала торжествующая нотка:
— Видишь? Видишь, Дашка? А ты, небось, обрадовалась, что он меня бросил? Думала, теперь он твой будет? Ха! Не на ту напали. Он ко мне вернулся. Ко мне!
Даша сидела тихо, не поднимая глаз, и чувствовала, как внутри всё холодеет. Ей хотелось встать и уйти, спрятаться в своей комнате, но ноги не слушались. Она смотрела на тюльпаны в руках сестры и думала о том, что, наверное, так и должно быть. Всегда так. Анна получает всё, а ей, Даше, остаётся только смотреть со стороны.
— Аня, - снова сказала мать, и голос её стал твёрже. - Открой глаза. Это не тебе.
Анна замерла. Улыбка сползла с её лица, уступив место недоумению. Она посмотрела на мать, потом на открытку в её руках, потом снова на мать.
— Что значит - не мне? - спросила она, и голос её вдруг стал тихим, почти шёпотом. - Кому же ещё?
Мать молча протянула ей открытку. Анна взяла её, всё ещё держа букет в другой руке, и прочитала. Даша видела, как меняется её лицо - сначала недоумение, потом неверие, потом холодная, тяжёлая злость, которая застыла в глазах, как лёд.
— Для Даши, - тихо, словно пробуя слова на вкус, произнесла Анна. И повторила, уже громче, с нарастающей яростью: - Для Даши. Для Даши!
Она медленно опустила руку с открыткой, и в кухне повисла такая тишина, что стало слышно, как капли дождя стучат по подоконнику.
Даша подняла глаза. Она ничего не понимала. Как - для неё? Зачем? От кого? Она даже не заметила, как мать взяла со стола конверт и прочитала вслух:
— «Даше. Спасибо за тот вечер в парке. Надеюсь, вы больше не ходите в наушниках по темноте. Михаил».
Слова упали в тишину, и каждая из трёх женщин услышала их по-своему. Мать - с недоумением и тревогой. Даша - с удивлением и замиранием сердца. А Анна - с такой обидой и гневом, какие, казалось, не могли поместиться в одном человеке.
Даша смотрела на открытку, на знакомый разборчивый почерк, и не верила своим глазам. Он помнил. Он помнил тот вечер в парке, помнил про наушники, помнил, как они столкнулись. И он прислал цветы именно ей. Ей, а не Анне. Мысль эта кружила голову, и Даша боялась ей поверить, боялась даже дышать, чтобы не спугнуть это странное, непривычное чувство.
Анна смотрела на сестру. Взгляд её был тяжёлым, злым, в нём не осталось и следа от недавней радости. Она медленно разжала пальцы, и тюльпаны с глухим стуком упали на пол, рассыпавшись яркими каплями по линолеуму. Несколько стеблей сломались, нежные лепестки отлетели в стороны.
— Аня, ну зачем же ты? - ахнула мать, делая шаг к букету.
Но Анна не смотрела на мать. Она смотрела только на Дашу. И потом, медленно, словно во сне, подняла ногу в домашней тапке и со всей силы наступила на ближайший тюльпан. Лепестки хрустнули, из раздавленного стебля выступил сок.
— Аня! - воскликнула мать, хватая дочь за руку. - Ты что делаешь?!
Анна выдернула руку, бросила последний взгляд на Дашу - в нём было столько ненависти, что та невольно отшатнулась - и, резко развернувшись, вышла из кухни. Её шаги гулко прозвучали по коридору, потом хлопнула дверь её комнаты, и в доме стало тихо.
Даша сидела за столом, глядя на раздавленные тюльпаны. Лепестки лежали на полу, перемешанные с грязью от подошвы, и в комнате всё ещё витал лёгкий, свежий запах цветов - такой нежный и такой неподходящий к этой сцене.
— Господи, - прошептала мать, опускаясь на стул. - Что же это такое… Ну зачем она так? Цветы-то красивые, дорогие…
Она нагнулась, начала подбирать с пола уцелевшие стебли, бережно, словно они ещё могли спастись.
— Даша, ты-то хоть понимаешь, что происходит? - спросила мать, не глядя на неё. - Откуда он тебя знает? Что за парк? Что за наушники?
Даша молчала. Она смотрела на раздавленный цветок, который Анна растоптала, и чувствовала, как в груди поднимается что-то странное - не обида, не злость, а какая-то тихая, горькая уверенность. Она поняла, что с этого момента всё изменилось. Сестра теперь будет ненавидеть её ещё сильнее, чем раньше. Но где-то глубоко, под слоем испуга и растерянности, жила маленькая, робкая радость. Он помнил. Он прислал цветы. Ей.
— Мам, - тихо сказала Даша, - я… я потом расскажу. Ладно?
Она встала из-за стола, обошла разбросанные по полу тюльпаны и вышла в коридор. Проходя мимо комнаты Анны, она услышала приглушённый плач - злой, надрывный, полный унижения и ярости. Даша на секунду остановилась, поднесла руку к двери, но так и не решилась постучать. Что она могла сказать? Что не просила этих цветов? Что не знала? Что не виновата?
Она зашла к себе, тихо закрыла дверь, села на кровать и долго смотрела в одну точку, прижимая к груди подушку. В голове крутились слова открытки, которые она запомнила наизусть: «Спасибо за тот вечер в парке. Надеюсь, вы больше не ходите в наушниках по темноте». Она улыбнулась - первый раз за эту долгую, тяжёлую неделю. Улыбнулась тихо, сама себе, и в этой улыбке было что-то светлое, несмотря на всё, что только что произошло на кухне.
Он помнил. И он выбрал её.
Продолжение следует
