НЕ родись красивой 174
Утром следующего дня Ольга ждала Марию Юрьевну с тем нетерпением, какое бывает у человека, для которого одна-единственная весть становится важнее всего остального. Она проснулась рано и с той минуты уже не могла ни спокойно лежать, ни отогнать от себя тяжёлые мысли. Всё в ней было обращено к двери. Она вслушивалась в шаги за стеной, в голоса, в шорохи больничного утра и всякий раз вздрагивала, когда кто-нибудь проходил мимо палаты.
Наконец пришла Мария Юрьевна.
Войдя, она плотно притворила за собой дверь, как будто заранее хотела отсечь от их разговора весь остальной мир. Подошла к постели, наклонилась ближе и, как прежде, заговорила тихо, почти шёпотом:
— Ольга... я была у тёти Арины. У неё нет вашего Пети. Она сказала, что вашего сына забрал человек в военной форме. И, судя по описанию, это был Кондрат Фролыч.
Слова эти прозвучали негромко, но для Ольги они были страшнее удара.
Она не произнесла ни звука. Только тихо ахнула — едва слышно, будто воздух сам вырвался из её груди, — и застыла, уставившись в одну точку. Лицо её не изменилось сразу, не дрогнуло, не исказилось, но в этой неподвижности было что-то такое, от чего Марии Юрьевне стало не по себе. Казалось, всё живое в Ольге на миг окаменело. Она уже не слушала того, что ещё говорила ей женщина, не вникала в слова, не отвечала.
Значит, это был Кондрат. Он сам забрал мальчика. Своего сына. И эта правда вошла в Ольгу сразу вся, без пощады, без остатка. Она не металась в ней, не спорила с нею — только чувствовала, как что-то внутри медленно и тяжело оседает, будто рушится опора, на которой ещё держалась её душа.
С этого утра она уже ничего не хотела. Ни умываться, ни есть, ни поднимать голову с подушки, ни терпеть прикосновения чужих рук. Когда Мария Юрьевна попыталась уговорить её, Ольга только едва заметно качнула головой. Процедуры, лекарства, завтрак — всё стало для неё пустым, ненужным, словно сама жизнь вдруг отступила куда-то в сторону.
Сейчас ей ничего не оставалось, кроме как принять это. Принять, как неизбежность. Петя был не её ребёнком. Она знала это. Но любовь не спрашивает права, и оттого теперь эта истина ранила вдвойне больнее.
Ольга лежала неподвижно, глядя перед собой сухими, остановившимися глазами, и в этой неподвижности было больше горя, чем в слезах.
Ольга потеряла всякий интерес к жизни. Всё, что ещё недавно с трудом, через боль, возвращало её к свету, теперь будто разом потускнело и отступило. Дни тянулись один за другим, а она лежала, не шевелясь, и смотрела в одну точку с такой неподвижной, глухой отрешённостью, что становилось страшно. На вопросы отвечала односложно, тихо, без всякого участия, словно говорила не потому, что хотела, а потому, что от неё этого ждали.
Доктор видел эту перемену и мрачнел всё больше. Он понимал: дело уже не только в телесной слабости, не в травме, не в долгом изнурении, а в чём-то другом, куда лекарства не доходят.
Наконец однажды он не выдержал и заговорил с ней строже, чем прежде:
— Если вы так и будете лежать и губить себя, я вынужден буду сообщить обо всём Кондрату Фроловичу. А дальше уж пусть он сам решает, что с вами делать.
И тут впервые за последние дни в Ольге что-то дрогнуло.
Она перевела на него взгляд и неожиданно спросила:
— А у вас есть с ним связь?
Доктор коротко переглянулся с Марией Юрьевной. Этот вопрос, прозвучавший так внезапно, выдал больше, чем Ольга, может быть, хотела показать.
— При необходимости найдём, — ответил он.
Больше он ничего не стал говорить. Только постоял ещё немного, вглядываясь в её лицо, потом вышел из палаты.
Уже в коридоре доктор отвёл Марию Юрьевну в сторону и заговорил вполголоса, с тем деловым, сдержанным выражением, за которым скрывалась настоящая тревога.
— Мария Юрьевна, — сказал доктор, — я надеюсь, у вас есть связь с тем военным человеком.
Она молча кивнула.
— Тогда сообщите ему как-нибудь аккуратно, что его подопечной стало хуже. И что связано это с тоской по ребёнку. Боюсь, если Ольга потеряла смысл жизни, поставить её на ноги будет очень трудно.
Мария Юрьевна согласно, почти незаметно кивнула и, когда вскоре получила от Кондрата письмо с обычными вопросами о здоровье Ольги, ответила ему откровеннее, чем прежде. Написала, что та теперь уже вполне пришла в себя, что разум её ясен, что телом она тоже заметно идёт на поправку, но душой совсем сдала: хватилась мальчика, тоскует по нему, и эта тоска подтачивает её сильнее всякой болезни.
Ответ пришёл скоро.
Кондрат велел передать Ольге, что Петя находится в надёжных руках, что он окреп и подрос. Ей же желал скорейшего выздоровления и дал понять: от этого будет зависеть её встреча с ребёнком.
Прочитав письмо, Мария Юрьевна долго держала его в руках. Слова в нём были скупые, почти суровые, без малейшей мягкости, но за этой сдержанностью всё-таки чувствовалось главное: мальчик жив, с ним всё хорошо, и Ольге оставлена надежда. А надежда в её положении была сильнее лекарства. Подумав, Мария Юрьевна решила не мучить молодую женщину догадками и не пересказывать письмо на словах, а отнести его прямо в палату.
Ольга взяла лист дрожащими пальцами. Читала медленно, вглядываясь в каждую строчку так, будто не просто разбирала слова, а искала в них что-то большее, чем было написано. Письмо было коротким. Слишком коротким для той муки, в которой она жила все эти дни. Но и в этих немногих словах для неё вдруг открылось целое спасение.
Петя жив. Петя в надёжных руках. Окреп. Подрос.
Ольга перечитала эти строки ещё раз, потом ещё. Глаза её наполнились слезами, но это были уже не те слёзы беспомощного отчаяния, что душили её прежде. Теперь в них проступило облегчение — острое, почти болезненное, от которого у неё задрожали губы. Она прижала письмо к груди и закрыла глаза.
Ольга понимала: всё произошло именно так, как она и предполагала. Это Кондрат добился её освобождения. Это он разыскал её потом, устроил в больницу и приехал за своим сыном. Теперь, оглядываясь назад, она уже почти не сомневалась в этом. Слишком многое сходилось в одну точку, слишком явственно проступала за её судьбой его тяжёлая, властная рука.
И от этого понимания ей становилось особенно горько.
Она знала: Кондрат не отдаст ей мальчика. Не потому, что хочет причинить ей боль, а потому, что считает себя вправе поступить именно так. Петя был его сыном, его кровью, и Ольга ясно видела — в этом вопросе он не отступит. От одной этой мысли у неё сжималось сердце. Она тосковала по ребёнку долго, мучительно, с той тихой безысходностью, когда человек уже не спорит с судьбой, но ещё не научился её переносить.
Понемногу, через боль, через слёзы, через тяжёлые дни, похожие один на другой, в ней стало проступать и другое чувство — не утешение, а вынужденное, горькое согласие с тем, что Петя действительно находится в надёжных руках.
Продолжение