После войны многие думали, что самое страшное осталось позади. Но для тех, кто прошёл гетто, партизанские леса и фронт, боль никуда не уходила. Она пряталась внутри и ждала своего часа. Яков Шепетинский был одним из таких людей. Он сумел выбраться из расстрельного рва, потерял всю семью и дошёл до Берлина. А через год после Победы на допросе в Восточной Германии он не выдержал и застрелил пленного нациста. Не потому, что тот был врагом, а потому, что тот спокойно объяснил, почему младенцев убивать правильно. За этот выстрел Шепетинский заплатил десятью годами лагерей, но так и не пожалел о содеянном.
Как человек, который выжил под грудой трупов, снова учился дышать
Яков Шепетинский родился в белорусском городе Слоним в 1920 году. Рос в обычной еврейской семье, гонял мяч во дворе, мечтал о большой жизни. Поступил во Львовский университет, но денег на учёбу не хватало — пришлось уйти, выучиться на бухгалтера и устроиться на работу в Белостоке. Там он встретил свою первую любовь, девушку по имени Эстер. Казалось, жизнь только начинается.
Начало войны застало его врасплох. Он приехал повидать родных в Слоним, и через два дня город уже был под немцами. Сначала — унижения, потом гетто, потом голод, который невозможно описать словами. Самое страшное случилось 14 ноября 1941 года. В тот день немцы согнали на расстрел почти восемь тысяч человек. Яков оказался среди них.
Позже, уже в Израиле, он рассказывал журналистам каждую деталь так, будто это было вчера. Людей заставили раздеться догола, погнали ко рвам. Вокруг была стрельба, крики, кто-то рядом читал молитву «Шма Исраэль». Яков упал в ров, полный тел, и потерял сознание. Очнулся он под тяжестью мёртвых. «Что-то давит, стараюсь пошевелиться, как‑то освободил правый локоть, а следом и всю руку. Пальцы в какой-то липкой жидкости. Понял… Вспомнил… Не хватало воздуха, но я помогал себе всем телом. Было страшно, да так, что и… Я потом был партизаном, красноармейцем, зэком, но такого страха больше не переживал никогда», — вспоминал он.
Он выбрался. Один из немногих. А потом выяснилось, что его семью уничтожали по частям. Бабушку Бейлу-Рохл немцы сожгли заживо. Яков своими глазами видел, как гебитскомиссар Эррэн выстрелил в неё три раза, когда она, объятая пламенем, вышла из дома. «Крики и смех: — Смотрите на горящую ведьму!» — писал он. Младший брат Реувен погиб в перестрелке с полицаями. Другого брата, Герца, убили, когда он не сдался в плен. Маму и двух младших братьев нашли в лесу и расстреляли те же полицаи. А отца и дядю застрелил… свой же командир партизанского отряда, пьяный Бобков.
Сам Яков примкнул к партизанам. Два года воевал в отряде имени Щорса, был пулемётчиком, ходил на диверсии, пускал под откос эшелоны. После освобождения Белоруссии его призвали в Красную армию, и он дошёл с боями до Германии. Война закончилась, но домой он не спешил — дома никого не осталось.
Работа с нацистами и случайный разговор, который всё изменил
После капитуляции Германии Яков Шепетинский остался в советской зоне оккупации. Он хорошо знал немецкий язык, поэтому его определили переводчиком в комендатуру города Ной-Руппин, а потом — в оперативный отдел МВД. Работа была не из лёгких: он участвовал в допросах бывших нацистов, многих из которых нужно было разоблачить и, если повезёт, завербовать. Начальником у Якова был майор Аникин, а работал он чаще всего с оперуполномоченным Андрияновым.
В 1946 году им привели очередного арестованного. Немец оказался непростым — раньше он служил в пропагандистском отделе Геббельса и был насквозь пропитан нацистской идеологией. Держался он с вызовом, но при этом быстро проникся симпатией к переводчику, потому что Шепетинский говорил по-немецки без акцента. Немец решил, что перед ним поволжский немец, и даже удивлялся вслух, почему такого толкового парня взяли в Красную армию, а не в вермахт.
Яков не стал его переубеждать. Пусть думает, что хочет. Он делал свою работу: переводил вопросы следователя, записывал показания. Немец понемногу оттаивал и однажды начал откровенничать. В тот день Андриянов на время вышел из кабинета, и Яков остался с арестованным наедине. Разговор сам собой свернул на тему зверств, и Шепетинский задал вопрос, который мучил его давно.
Он сказал: «Я могу понять ненависть к взрослым евреям. Но зачем вы убивали грудных детей, младенцев? Что они вам сделали?»
Немец посмотрел на него с искренним недоумением, будто вопрос был глупым. И начал объяснять. Спокойно, терпеливо, как учитель, который втолковывает нерадивому ученику прописные истины. «Вы ничего не поняли, — сказал он. — Эти младенцы — самая большая опасность для нашей арийской расы. Есть такие, что внешне не отличаются от наших детей, девочки особенно. А если мальчикам не успели ещё сделать этот обряд обрезания и если каким-нибудь образом такой ребёнок попадёт в нашу арийскую семью, так что мы сделали — загрязнили нашу расу!!!»
Яков потом вспоминал эти слова в своих мемуарах «Приговор» — они врезались в память на всю жизнь. В тот момент перед глазами у него встал его младший брат Ури. Мальчик, который даже не успел повзрослеть. Которого убили просто за то, что он родился. Рука сама, без приказа из мозга, полезла в ящик стола. Там лежал пистолет. «Холодный металл… и выстрел», — напишет он позже. Немец упал.
Пресс-папье, мешок на голову и десять лет за «английский шпионаж»
В кабинет вбежал Андриянов. Он увидел тело, пистолет в руке переводчика и, не растерявшись, схватил тяжёлое пресс-папье со стола и выбросил его в окно. «Скажи, что бросил в тебя», — быстро сказал он и вышел, чтобы создать алиби. Когда прибежал начальник отдела подполковник Оболенский, Яков уже держался спокойно. Он рассказал легенду: немец узнал, что переводчик — еврей, набросился с пресс-папье, пришлось защищаться.
Какое-то время история прокатила. Начальство махнуло рукой: «Продолжай работать, одним гадом будет меньше». Яков поверил, что всё обошлось. Но спустя месяц, в середине апреля 1946 года, ему позвонил следователь и попросил зайти — якобы возникли вопросы по другому делу. Шепетинский попытался перенести встречу, но вечером всё же пришёл. Как только он переступил порог кабинета, двое крепких парней подхватили его под руки, забрали пистолет, ремень и накинули на голову мешок. Следующее, что он почувствовал, — бетонный пол камеры.
Через три дня начались допросы. Обвинение звучало дико даже по тем временам: Шепетинский и его знакомый Шломо Зелькович якобы были завербованы английской разведкой, собирали секретные сведения, занимались диверсиями и… контрабандой сигарет. Смесь шпионского триллера с бытовой спекуляцией выглядела абсурдно, но трибуналу было не до смеха.
28 октября 1946 года Военный трибунал войск НКВД приговорил Якова Шепетинского к десяти годам исправительно-трудовых лагерей с поражением в правах на пять лет. Позже, в своих записках, он рассказывал, как спросил председателя: «Почему не расстреляли? Немцы уничтожили всю мою семью — добивайте и меня». Тот, по словам Якова, ответил фразой, которая показалась ему тогда одновременно циничной и странно обнадёживающей: «Жить будешь, ебать не захочешь».
Этап, пересылка, потом Ивдельлаг на Урале — знаменитая «Лаксия», где лагерь стоял прямо посреди болот. Яков работал на лесоповале, спал в бараке на триста человек, рисковал замёрзнуть насмерть. Но он выжил. Сначала взял на себя руководство бригадой — пришлось договариваться с уголовниками, которые там заправляли. Потом его перевели на более лёгкие работы благодаря тому, что он владел немецким и мог работать переводчиком уже в лагерной администрации.
Он вышел на свободу в 1954 году. Сразу ехать было некуда, но он нашёл работу, устроил быт. А в 1956 году его вызвали в милицию. Он подумал, что опять арестуют, даже собрал вещи. Но в кабинете ему пожали руку и сказали: «Ваше дело пересмотрено Военной коллегией Верховного Суда СССР 23 мая 1956 года. Вы считаетесь несудимым и больше приходить в милицию отмечаться не нужно». Реабилитация пришла через десять лет после того самого выстрела.
Многие годы спустя, уже живя в Израиле, Яков Исаакович Шепетинский давал интервью и писал мемуары. Он никогда не скрывал, что застрелил того немца, и не раскаивался. Но при этом он не стал человеком, который ненавидит всех немцев. В своих записях он вспоминал другого — немца по фамилии Муц, который спас ему жизнь в гетто, рискуя собственной. «Когда я, простым бойцом пехоты дошёл до Германии, и когда, озверев от боли утрат и ненависти к гитлеровцам, мы стали мстить всем немцам, и невинным и виноватым, то я помнил, что среди немцев были и такие люди, как Муц, и благодаря этому человеку в моей жизни и памяти немало немцев я оставил в живых, хотя мог бы поступить и иначе», — говорил он.
Его история — это не просто рассказ о военном преступлении или о суровом советском правосудии. Это история человека, который слишком много видел и слишком много потерял, чтобы спокойно слушать, как убийцы объясняют свою жестокость теорией «чистоты расы». И, наверное, именно поэтому спустя десятилетия его слова звучат так остро: он не хотел мстить всем — он просто не мог простить тех, для кого убийство детей было будничной работой.
Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые статьи и ставьте нравится.
