Кусок пути
Дождь в Техасе не льёт — он забивает гвозди в землю. Трэвис сидел на крыльце салуна «Подкова», промокший так, будто его вытащили из колодца. Шляпа, которую он никогда не носил для красоты, обвисла как ухо старой гончей.
Он был ковбоем. Это означало: спина, сломанная в тридцатку, пальцы, скрученные артритом как коряги, и вонь мокрой шерсти, которая въелась в кожу навсегда.
В кино ковбои всегда мчатся галопом. Настоящий ковбой за день проходит двадцать миль пешком, потому что лошадь хромает или ей нужен отдых, а тебе — нет. Трэвис привёл Мустанга, старого мерина с выбитым глазом, к водопою. Животное пило сорок минут, пока хозяин сидел на корточках и считал дыры в своих сапогах. Их подмётки были перебиты гвоздями, как кости после драки.
Он гнал скот четыреста миль. Не ради приключения, а потому что хозяин ранчо, мистер Хендерсон, пообещал пятьдесят долларов и мешок кукурузы. За две недели пути Трэвис потерял трёх коров — утонули в грязи, и одного парня, Бобби. Бобби застрелил не бандит и не индеец. Бобби напился тухлой воды, схватил лихорадку и умер в седле, пока они пересекали высохшее русло реки. Тело привязали к лошади вниз головой, чтобы не падало.
В город они въехали не как герои, а как призраки. Засаленные, с пустыми глазами. Скот был грязным и тощим. Хендерсон накинул не пятьдесят, а тридцать семь — «за изъян». Трэвис молча взял деньги. Перечить означало остаться без ничего.
Вечером он зашёл в бордель не ради женщин — господь с ними, у него на боку гноился порез от колючей проволоки. Он пришёл, потому что мадам по имени Роуз варила мазь из свиного жира и алоэ. Пока она промывала рану, он смотрел на свои руки. Кожа на ладонях задубела как подошва. В молодости он умел набрасывать лассо с одного маха. Теперь он с трудом застёгивал пуговицы.
В салуне он заказал не виски, а чёрный кофе. Виски стоил дорого, а кофе — глоток горячего обмана, что ты ещё человек. Напротив сидел паренёк лет семнадцати, в новой ковбойской шляпе с пером. Паренёк купил её в лавке за полтора доллара — Трэвис такие шляпы сбивал о кусты на второй день пути.
— Слышал, вы гнали скот от самой Навасоты? — спросил паренёк с восторгом. — Страшно было? Индейцы?
Трэвис долго жевал табак, сплюнул чёрной жижей на опилки.
— Индейцев не видел, — сказал он. — А страшно было один раз. Когда понял, что мне ещё два дня тащить этого чёрта Мустанга, который не слушается, а у меня сломана копчик. Страшно было от того, что делать это мне ещё лет двадцать, если не убьюсь.
Паренёк не понял. Он допил своё молоко и ушёл. Трэвис остался один под масляной лампой, от которой несло гарью. Дождь кончился. В дыре крыши было видно небо — чёрное, равнодушное, без единой звезды.
Он достал из кармана тридцать семь долларов, пересчитал. Вычел пять за починку седла, три за мешок овса, два — за мазь. Осталось двадцать семь. На эти деньги он купит жене сковороду и детям ботинки, когда вернётся на ранчо через четыре дня пути.
Он допил кофе, вздохнул и пошёл спать в конюшню, потому что три цента за ночлег в салуне были лишними. Мустанг, старый ворчун, ткнулся мордой ему в плечо. Трэвис почесал его за ухом.
— Завтра, — сказал он тихо. — Завтра снова в дорогу.
Никакого заката не было. Был мокрый сено, запах навоза и спина, которая ныла так, что не уснуть. Но он уснул. Потому что усталость сильнее любой боли.
А на рассвете пошёл снег. В Техасе — снег. И Трэвис подумал, что это, наверное, шутка. Но он улыбнулся — впервые за месяц. И затянул подпругу.
Трэвис вывел Мустанга под серое утро. Снег падал редкий, жидкий — таял, не долетев до земли, только седло покрылось противной изморосью. В конюшне спали ещё двое: мексиканец по кличке Чако, который потерял два пальца на левой руке, прищемлённые воротами, и парень по имени Билли, тот самый восторженный, в новой шляпе. Билли проснулся, сел на сене.
— Мистер Трэвис, — позвал он. — Возьмите меня с собой. Я хочу научиться.
Трэвис остановился. Посмотрел на него — щенок щенком, губы розовые, ладони мягкие. И шляпа — проклятая шляпа с пером.
— Ты хочешь научиться чему, парень?
— Всему. Ездить верхом. Гнать скот. Жить свободно.
Трэвис сплюнул. Попал в ведро с водой — специально, чтобы не убирать.
— Свободно, — повторил он. — Хорошо. Пойдём.
Билли вскочил, засветился. Оседлал свою лошадь — молодую, нервную, с красивой сбруей, которую купили в лавке. Трэвис ничего не сказал. Он вообще редко говорил больше двух слов подряд. Язык — это лишний вес в дороге.
Они выехали за город. Чако остался — его пальцы распухли, гноились. Он сидел на пороге конюшни и курил самокрутку, глядя им вслед. Трэвис знал, что Чако не дотянет до весны. Но не сказал никому. К чему? Словами раны не зашить.
К полудню снег кончился. Начался ветер — сухой, злой, он лез под рубаху как вор. Билли всю дорогу болтал: про книжки, про героев, про то, как однажды застрелит бандита. Трэвис ехал молча, смотрел под ноги лошади. Однажды он застрелил человека. Не бандита. Просто мужика, который пытался угнать их лошадей. Пуля попала тому в живот. Он умирал трое суток, пить просил, а воды не было. Трэвис до сих пор слышал этот звук — хрип, похожий на мокрое дерево в костре.
Они добрались до брода. Река поднялась после дождей, тянула мутной водой коряги и пену. Обычно здесь было по брюхо лошади, теперь — по грудь. Билли замялся.
— А если снесёт?
— Не снесёт, — сказал Трэвис. — Держись за гриву.
Он въехал первым. Мустанг шёл ровно, как канат. Вода обжигала холодом. На середине реки Билли закричал — его лошадь поскользнулась на мокрых камнях, забилась, сбросила седока. Билли ухнул в воду, хватанул воздуха, пошёл ко дну. Шляпа с пером уплыла вниз по течению.
Трэвис развернулся. Не быстро — быстро он уже не мог, спина застыла. Спешился, вошёл в воду по пояс, нащупал парня за ворот. Вытащил на берег. Билли кашлял, плакал — по-настоящему, как ребёнок. Лошадь его выскочила сама, стояла в двадцати шагах, дрожала.
— Всё, — сказал Трэвис. — Домой поедешь.
— Нет! — Билли вытирал лицо мокрым рукавом. — Я смогу. Я просто не ожидал.
— А никто не ожидает, — ответил Трэвис. — В том и дело. Ты думал, страшно — это когда пуля свистит. А страшно — это когда ты мокрый, воняешь, денег нет, жена в постели не хочет, потому что от тебя разит лошадью, а тебе ещё тридцать лет так жить. Если ты этого не боишься — оставайся. Если боишься — езжай в город, продай лошадь, купи лавку с галантереей.
Билли замолчал. Посидел, обхватив колени. Потом встал, пошёл к своей лошади, поймал её. Сел в седло — неуклюже, боком, но сел.
— Я поеду с вами, — сказал он тихо. — Не до конца. Просто до ранчо. Посмотрю.
Трэвис кивнул. Они поехали дальше. Дорога тянулась через выжженную равнину, где не росло ничего, кроме колючки и стыда. Мустанг прихрамывал — Трэвис заметил это ещё утром. Он мысленно прибавил к расходам ещё пять долларов на коваля. И вычел из тех, что вёз жене.
На ночлег встали в сухом русле. Билли развёл костёр из коровьих лепёшек — горели они вонюче, но тепло давали. Трэвис разулся — на ногах были мозоли, лопнувшие и засохшие, похожие на треснувшую землю. Он намазал их остатками мази Роуз.
— Мистер Трэвис, — спросил Билли, глядя в огонь. — А вы любите свою работу?
Трэвис долго молчал. Звезды высыпали на небо мелкой жестокой крупой. Вдали выл койот — не страшно, а тоскливо, как старуха над могилой.
— Я её не выбирал, — сказал он наконец. — Я просто проснулся однажды — и она уже была. Как запах от тебя. Можно помыться, а он всё равно вернётся. Так и работа. Не любовь, не ненависть. Просто — делаешь. Потому что надо.
Они замолчали. Билли уснул первым — свернулся калачиком, накрылся седельной потником. Трэвис подбросил лепёшек, посидел ещё. Достал из кармана жену — маленькую фотографию, выцветшую. Мэри. Умерла четыре года назад от горячки. Он всё равно вёз ей сковороду — на могилу. Клад её там, железо не гниёт.
Утром они доехали до ранчо. Хендерсон встретил их на крыльце, с трубкой.
— А, Трэвис, — сказал он. — У меня для тебя работа. Надо загнать тридцать бычков в северный загон. Плачу десять долларов.
Трэвис посмотрел на свои руки. Потом на Мустанга — старый мерин с трудом переставлял ноги.
— Пятнадцать, — сказал Трэвис.
Хендерсон усмехнулся. Помолчал.
— Ладно, чёрт с тобой. Пятнадцать. Но бычки нервные, один уже бодался. Справишься?
Трэвис не ответил. Он слез с лошади, хлопнул Билли по плечу.
— Ну что, парень, — сказал он. — Хотел учиться? Пойдём бычков гонять. Только шляпу свою новую сними. А то бычки обидятся — подумают, что ты важный.
Билли снял шляпу. Остался в одной макушке, обветренной и покрасневшей от солнца. И улыбнулся — первый раз за дорогу. Улыбка у него была кривая, детская, совсем не геройская.
Трэвис полез в седло. Спина хрустнула — громко, как сухая ветка. Он поморщился, устроился поудобнее, взял вожжи.
— Поехали, — сказал он.
И они поехали. В никуда. Как всегда.
А вечером Трэвис получил пятнадцать долларов, купил на них муки, сала и гвоздей для крыши. Домой он вернулся через три дня. Дети спали. Он поставил сковороду на могилу Мэри, а гвозди заколотил в прохудившуюся крышу. Потом лёг на кровать, не раздеваясь, и уснул.
Утром его разбудил петух. И жизнь началась заново. Та же самая. Без музыки, без крупных планов. Просто — опять надо было вставать.
И он встал.
Написано совместно с DeepSeek, подписывайтесь на канал!!! 😃