Помню, как мама пекла пирожки.
Это было целое событие. С вечера замешивалось тесто — дрожжевое, на молоке. Миска накрывалась полотенцем и ставилась у батареи. Утром тесто поднималось — мягкое, тёплое, живое.
Мама раскатывала, лепила. Начинка — капуста, картошка, иногда яйцо с луком. Дом пропитывался запахом. Мы с братом Колей крутились рядом.
— Не трогайте! Это для тёти Гали.
Тётя Галя — мамина подруга. Приходила в гости раз в две недели. Мама накрывала стол в комнате — не на кухне. В комнате стелилась скатерть — белая, с кружевной каймой. Хорошие тарелки. Те, что «для людей».
Мы ели на кухне. На клеёнке с подсолнухами. Вилки — алюминиевые, погнутые. Тарелки — с отбитыми краями.
Пирожки для тёти Гали — ровные, золотистые, один к одному.
Нам доставались те, что с краю противня. Подгоревшие снизу. Кривоватые. С вылезшей начинкой.
— Мам, а почему нам такие?
— Какая разница? Вкус тот же. Не выдумывайте.
Вкус может и тот же. Но разница была.
Я это чувствовала, даже когда не могла сформулировать.
Гостям — лучшее. Нам — что осталось. Это было правило и оно не обсуждалось.
Когда приходили мамины коллеги — она преображалась. Улыбка, лёгкий голос, шутки. Чай в красивых чашках. Конфеты в вазочке — «Мишка», «Белочка». Мы эти конфеты видели, но не трогали. Они были для гостей.
Нам — карамельки. Подушечки с повидлом. Иногда — ничего.
Когда гости уходили, мама садилась на табуретку и выдыхала. Лицо менялось. Улыбка сползала, как штукатурка со стены.
— Идите уроки делайте. Хватит болтаться.
Папа тоже это чувствовал.
Приходил с работы уставший. Молча ел. Мама ему — ложку, тарелку, хлеб. Без тёплых слов. Без «как день прошёл». Без «спасибо, что пришёл».
А если заходил сосед дядя Витя — чай, разговоры, «Витенька, садись, покушай». Папа сидел рядом и молчал.
Однажды он сказал:
— Лена, ты с соседями ласковее, чем со мной.
— Ой, не выдумывай. Ты мне муж, чего тебя-то ублажать? Не чужой же.
Не чужой, вот именно! Свой.
А свой — потерпит.
Папа и терпел. Долго. Но не вечно. Стал задерживаться на работе. Потом — всё реже бывать дома по выходным. Потом как-то тихо собрал сумку и ушёл.
Мама удивлялась. Искренне. Обзванивала подруг: вы представляете? Столько лет вместе — и ушёл. Без причины!
Без причины, ага.
Коля уехал после армии. Далеко. Сначала звонил каждую неделю. Потом — раз в месяц. Потом — по праздникам. Потом забывал и про праздники.
Мама обижалась:
— Неблагодарный. Я на него столько сил потратила.
Силы — да. Только не те и не туда...
На стол для гостей — силы. На костюм для родительского собрания — чтобы перед учителями выглядеть красиво. На подарок соседке к юбилею — обязательно хороший, не дешёвку.
А Коле на день рождения — «ну чего тебе купить, скажи, я не знаю, что сейчас модно».
Коля говорил. Мама покупала что-то другое. Подешевле. «Ну а чего, нормальная куртка. Ходи пока, потом посмотрим».
Потом не наступало никогда.
Я осталась.
Я вообще терпеливая. Или привыкла. Или не знаю разницы — это ведь почти одно и то же.
Маме сейчас шестьдесят восемь. Живёт одна. Тётя Галя умерла три года назад. Коллеги — на пенсии, со своими болячками, не до визитов. Соседи сменились — молодые, здороваются вежливо и бегут мимо.
Я прихожу по субботам. Привожу продукты. Сижу на той самой кухне, на столе всё такая же клеёнке — не та же, но такая же.
Мама жалуется. Никто не звонит. Никто не заходит. Никому не нужна.
И я молчу. Потому что если скажу правду — будет жестоко.
А правда в том, что те люди, которым она отдавала лучшие пирожки, золотистые, ровные, один к одному — никогда по-настоящему её не любили. Они приходили, ели, хвалили — и уходили в свою жизнь. А мы, свои, получали огрызки внимания и подгоревшие корочки.
Только мы никуда не делись. Потому что свои.
Хотя, нет — делись: отец ушёл, Коля отдалился.
Но вот что пугает по-настоящему: я ловлю себя на том же.
У меня муж Дима и дочка Соня, ей одиннадцать.
На прошлой неделе я пекла шарлотку. Одну — на работу, коллегам. Вторую — домой.
Ту, что на работу — я украсила. Пудрой посыпала, корицей. Красиво нарезала. В контейнер сложила аккуратно, салфеточкой прикрыла.
Домашнюю — прямо на противне. Кривую. Чуть подгоревшую с одного бока.
Дима посмотрел. Отрезал кусок и ушёл к телевизору.
А я стояла и вдруг увидела это. Как будто со стороны.
Подгоревшая шарлотка на мятом противне. Мужу — «нормально». Коллегам — с пудрой и корицей.
Стало нехорошо.
Начала замечать другое.
Коллеге Марине — «Мариночка, как ты сегодня выглядишь, платье супер!» Соне — «Ты в этом собираешься идти? Поменяй, помялось всё».
Клиенту по телефону — терпеливо, вежливо, с улыбкой в голосе. Даже если клиент несёт ерунду. Диме — «подожди, не видишь, я занята?»
Марину могу полчаса слушать про её кота. Дима начинает рассказывать про работу — «угу, ага, понятно» — а сама в телефоне.
Когда приходят гости — я другая. Лёгкая, остроумная, щедрая. Красивая посуда. Скатерть. «Присаживайтесь, сейчас всё подам!»
Гости уходят. Я скидываю улыбку, как тесную обувь.
Диме — «убери за собой». Соне — «хватит шуметь, голова раскалывается».
Они же свои. Потерпят. Никуда не денутся.
Соня на днях сказала одну вещь. Мы были в магазине. Я увидела знакомую — Олю из соседнего подъезда. Разговорились на пять минут. Я смеялась, улыбалась, расспрашивала про отпуск.
Оля ушла. Я повернулась к дочке.
— Ну что встала? Пошли, опаздываем.
Соня посмотрела на меня снизу вверх. Глаза серьёзные. Взрослые какие-то.
— Мам, а почему ты с чужими добрая, а с нами нет?
Я застыла. Не нашлась, что ответить.
Всю дорогу домой молчала. Соня тоже молчала. Шла рядом и держала меня за руку. Хотя я только что была с ней резкой.
Потому что своя. Свои держат за руку даже тогда, когда им дают "подгоревшее".
Вечером сидела на кухне и думала.
Не злая же я. Не плохая мать. Не плохая жена. Люблю их. Правда люблю.
Но с чужими — стараюсь. А со своими — нет. Потому что свои примут и так. Потому что перед чужими — стыдно показаться плохой. А перед своими — можно быть любой.
Можно в старой футболке. Можно с раздражением в голосе. Можно не слушать. Можно не стараться.
Они же никуда не денутся.
Но вот папа делся. И Коля — делся.
Мама сидит одна на кухне и не понимает — почему.
А я понимаю. И всё равно делаю то же самое.
Вчера испекла кекс. Один. Не на работу. Просто так.
Нарезала ровно. Положила на красивую тарелку — ту, которая «для гостей». Посыпала пудрой.
Позвала Диму и Соню.
Соня пришла. Посмотрела на тарелку. На пудру.
— Это нам? — спросила.
— Вам, — сказала я.
Дима сел рядом. Не у телевизора — рядом. Отрезал кусок.
— Аппетитно — сказал.
Ничего особенного, казалось бы. Кекс на тарелке. Но Соня ела и улыбалась. И Дима жевал с бОльшим удовольствием.
И я подумала — вот так, наверное, чувствовали себя те гости, которым мама подавала золотистые пирожки на белой скатерти. С улыбкой и красивыми чашками.
Только гости доедали и уходили.
А эти двое — сидят напротив. Доели. И никуда не ушли.
Надеюсь, не уйдут.
Маргарита Солоницына