Знаете, есть такие истории, которые начинаешь рассказывать гостям — и все сидят с открытым ртом. Не потому что история страшная или невероятная. А потому что каждый, у кого есть собака, в какой-то момент начинает кивать и говорить: «Да, да, у нас было то же самое!»
Вот и у меня такая история. Вернее, их несколько. И все они про нашего Барона.
Барон — это овчарка. Немецкая. Здоровенная, умная, с виду грозная, а на самом деле — такой балбес, каких поискать. Мы взяли его щенком, когда сыну было лет двенадцать. Сын клялся и божился, что будет сам его выгуливать, кормить, воспитывать и вообще возьмёт на себя всю ответственность. Ну, вы понимаете, чем это закончилось. Правильно — Барон стал моим.
Не то чтобы я была против. Просто никто меня не спросил.
Первые полгода всё шло более или менее терпимо. Барон грыз тапочки, но только мои. Барон таскал носки из корзины с бельём, но только мужнины. Барон опрокидывал мусорное ведро — ну, это уже без разбора. Мы смирились. Привыкли. Начали считать это нормой.
А потом Барон вырос. И понял, что он — хозяин положения.
Расскажу один случай, который до сих пор вспоминаю с содроганием, хотя прошло уже немало времени. Была осень, слякоть, я пришла с работы уставшая, как не знаю кто. Разуваюсь в прихожей, слышу — тишина. А в доме с Бароном тишина — это не хорошо. Тишина — это значит, он что-то делает. Что-то, о чём он не хочет, чтобы я знала.
Захожу в гостиную. Барон лежит на диване — заметьте, на диване, куда ему категорически запрещено залезать — и смотрит на меня с таким выражением морды, будто он тут всегда и лежал. Испокон веков. А рядом с ним — то, что раньше было моей любимой меховой шапкой.
— Барон, — говорю я тихо и очень спокойно, потому что именно так, говорят, надо разговаривать с собаками. — Что это такое?
Барон зевнул. Широко так, с чувством. Показал все зубы.
— Это была моя шапка, — продолжаю я тем же тихим голосом, хотя внутри у меня уже всё клокочет. — Я её купила в прошлом году. Она была красивая.
Барон потянулся, встал, слез с дивана — медленно, с достоинством — и пошёл на кухню. Пить воду. Я смотрела ему вслед и думала: ну вот как, как с ним разговаривать?
Муж пришёл через час. Я молча показала ему останки шапки.
— Ну, — сказал муж осторожно, — может, она уже была старая?
— Ей был год.
— Ну, может, он думал, что это игрушка.
— Это была норка, — сказала я. — Искусственная, но всё равно.
Муж посмотрел на Барона, который к тому времени вернулся и снова улёгся на диван.
— Барон, — строго сказал муж, — нельзя!
Барон посмотрел на него. Потом снова положил голову на лапы.
— Вот видишь, — сказал муж мне. — Он всё понял.
Я не стала ничего отвечать. Просто пошла на кухню делать чай.
Но это цветочки. Настоящее приключение случилось позже, когда мы решили — в порыве какого-то коллективного безумия — взять Барона с собой на дачу. На целое лето. Соседка наша, Валентина Петровна, ещё тогда сказала:
— Ты что, с ума сошла? Это же овчарка, а не болонка. Он тебе там всё перероет.
— Ничего он не перероет, — сказала я. — Он воспитанный.
Валентина Петровна посмотрела на меня с жалостью и ничего не ответила. Она вообще мудрая женщина.
Первые три дня на даче Барон вёл себя прилично. Бегал по участку, нюхал кусты, гонял кошку соседа Михалыча — кошка, к слову, оказалась с характером и однажды так треснула его лапой по носу, что Барон минут двадцать сидел с обиженным видом и не понимал, что произошло. Я, если честно, немного порадовалась. Не за Барона, конечно, а за справедливость.
На четвёртый день Барон нашёл грядку с клубникой.
Я обнаружила это не сразу. Сначала я просто заметила, что Барон ведёт себя как-то уж очень тихо и куда-то всё время уходит за угол дома. Когда я наконец туда заглянула, картина была впечатляющая. Барон сидел посреди грядки, вокруг него было штук тридцать объеденных кустиков, и он смотрел на меня с таким выражением, будто хотел сказать: «А что? Вкусно же».
— Барон!!! — это я уже кричала. Про тихий голос я в тот момент как-то забыла.
Барон вскочил, отбежал на безопасное расстояние и сел. Хвост осторожно помахивал — он, видимо, ещё не определился, ругают его или нет.
— Ты понимаешь, что ты натворил?! — спрашиваю я. — Это клубника! Я её три года выращивала!
Барон наклонил голову набок. У овчарок это означает «я слушаю». Хотя на самом деле они в этот момент думают о своём.
Пришёл муж, оценил ущерб, покачал головой.
— Ну, может, часть ещё выживет, — сказал он примирительно.
— Не выживет, — сказала я.
Не выжила.
Но и это, как выяснилось, было только началом. Потому что примерно через неделю Барон познакомился с Тузиком.
Тузик — это пёс Михалыча. Маленький, рыжий, с виду несерьёзный, но с огромным самомнением. Тузик считал себя главным на всей улице и не терпел конкуренции. Барон поначалу смотрел на него свысока — в буквальном смысле, потому что Тузик был ему где-то по колено — и, казалось, не воспринимал всерьёз.
Но Тузик решил иначе.
Началось с того, что Тузик пролез под забором — там была дырка, о которой мы не знали — и оказался на нашем участке. Барон в этот момент дремал на крыльце. Тузик подошёл к нему, обнюхал и тявкнул. Один раз. Коротко и очень нагло.
Барон открыл один глаз.
Тузик тявкнул ещё раз.
Барон открыл второй глаз.
Тузик, войдя в раж, тявкнул уже в полный голос и запрыгал на месте.
И тут Барон вскочил. Не со злостью, нет — с таким видом, будто решил: «Ладно, поиграем». И они понеслись по участку. Все грядки, которые ещё оставались целыми, перестали быть таковыми примерно за десять минут. Оба кобеля носились, лаяли, заваливались в огуречные грядки, вытаптывали петрушку и, судя по всему, получали от этого огромное удовольствие.
Я стояла на крыльце и смотрела на это безобразие.
Потом пришёл Михалыч.
— Тузик! — крикнул он. — Тузик, домой!
Тузик притормозил, посмотрел на хозяина и снова побежал за Бароном.
— Хорошо они у вас ладят, — сказал Михалыч, глядя на то, что осталось от моего огорода.
— Замечательно, — согласилась я.
Михалыч поймал Тузика, потом долго извинялся, предлагал компенсацию в виде помидоров из своего огорода. Я отказалась. Не из гордости — просто было уже как-то всё равно.
Дырку под забором муж заделал в тот же вечер. Но было уже поздно — Барон и Тузик к тому времени стали лучшими друзьями. Тузик каждое утро прибегал к забору и тявкал, Барон отвечал громким лаем, и так они здоровались. Каждое утро. В шесть утра. Без выходных.
Валентина Петровна при встрече смотрела на меня и молчала. Она умеет говорить взглядом, что уже само по себе дар.
Возвращались мы с дачи в конце августа. Барон сидел в машине на заднем сиденье — он не помещался в багажник, вернее, помещался, но делал такое лицо, что муж каждый раз не выдерживал и пускал его в салон. Барон сидел, высунув голову в приоткрытое окно, и с видом путешественника смотрел на дорогу.
На трассе нас остановил инспектор. Молодой парень, серьёзный. Подошёл к окну, попросил документы, заглянул внутрь — и наткнулся взглядом на Барона. Барон посмотрел на него в ответ. Серьёзно так, в упор.
Инспектор выпрямился.
— Это у вас кто? — спросил он.
— Собака, — сказал муж.
— Вижу, что собака, — сказал инспектор. — Порода какая?
— Немецкая овчарка.
Инспектор ещё раз заглянул в окно. Барон не отводил взгляд.
— Он не кусается? — спросил инспектор.
— Только если скажем, — совершенно серьёзно ответил муж.
Инспектор вернул документы очень быстро и пожелал счастливого пути. Я потом долго смеялась. Муж тоже. Барон, кажется, тоже — у него был очень довольный вид всю оставшуюся дорогу.
Дома всё вернулось в привычное русло. Барон снова занял диван, снова гремел ведром на кухне, снова таскал носки. Жизнь шла своим чередом.
Но однажды я пришла домой и увидела, что в прихожей сидит Барон — и смотрит на меня. Просто сидит и смотрит. А рядом с ним лежит моя сумка. Целая, не тронутая. И в ней что-то шевелится.
Я осторожно открыла сумку.
Там сидел котёнок.
Маленький, серый, испуганный. Он смотрел на меня огромными глазами и пищал.
— Барон, — спросила я, — откуда это?
Барон завилял хвостом. Вид у него был такой, будто он сделал что-то очень хорошее и ждёт похвалы.
До сих пор не знаю, как котёнок оказался в сумке. Я ставила её у подъезда, пока открывала дверь — видимо, котёнок заполз сам, а Барон его учуял. Как он умудрился не напугать котёнка насмерть и притащить его в целости — загадка.
Муж сказал, что надо котёнка отдать. Сын сказал, что надо оставить. Барон лёг рядом с котёнком и накрыл его лапой.
Котёнка оставили. Назвали Дымком. Сейчас Дымок — здоровенный наглый кот, который спит на Бароне, ест из его миски и иногда бьёт его по носу. Прямо как кошка Михалыча.
Барон терпит. Кажется, ему нравится.
Вот такая жизнь с собакой. Без шапки, без клубники, с разбитым огородом, котом и ранними побудками от Тузика. Но знаете что? Когда Барон вечером кладёт свою огромную тяжёлую голову тебе на колени и смотрит снизу вверх — вот этим взглядом, который только собаки умеют, — всё остальное как-то перестаёт иметь значение.
Хотя шапку я ему так и не простила. Пусть знает.