Все главы здесь
Глава 55
Детей везли долго. Сначала на грузовике по льду, потом поездами, в теплушках, где было темно, тесно. Никто из детей толком не понимал, куда везут, знали только одно: прочь от города, где больше нельзя было жить.
Аня почти ничего не запомнила из дороги. Все слилось в одно бесконечное состояние — то жар, то холод, то забытье. Иногда ей казалось, что она плывет, а иногда — что падает куда-то глубоко, и падение это никогда не закончится.
Очнулась она уже на Урале, в Свердловской области, в интернате. Большое уютное здание, широкие коридоры, теплые кровати, запах лекарств и вареной крупы.
Аня была очень плоха. Она почти не вставала, не могла есть сама, не удерживала ложку. Ее кормили по капле, по чайной ложке, терпеливо, не торопясь. Медсестры и воспитательницы были такими же исхудавшими, как дети, но руки у них оставались крепкими и теплыми.
— Потихоньку, Анечка, давай… еще глоточек…
Иногда Аня не понимала, где она. Иногда ей мерещился ленинградский двор, мама у окна, папин голос. Она звала мать во сне — тихо, почти беззвучно.
— Мам…
И всякий раз, когда кто-то из взрослых наклонялся над ней, Аня открывала глаза — и каждый раз это была не мама… Но она все равно ждала. Просто ждала, не задавая вопросов.
Многие дети не выдержали. Их уносили рано утром, чтобы остальные не видели. Кровати оставались пустыми, аккуратно заправленными, а вечером на них уже клали других ребят.
Аня жила словно наперекор. Не потому, что была сильнее. А потому что внутри нее было одно упрямое чувство — мама ждет. И если она умрет, мама будет искать ее зря.
Эта мысль держала ее, как ниточка. Тонкая, почти невидимая, но прочнее любого лекарства.
Постепенно девочка начала приходить в себя. Сначала просто открывала глаза, потом могла сидеть и сама держать ложку, хоть и дрожащей рукой.
Она жила ожиданием, каждый день мысленно повторяя одно и то же: «Мама приедет. Мама обязательно приедет за мной».
И именно это, наверное, и спасло ее.
Анечка приходила в себя медленно, будто возвращалась в мир по ступенькам, не сразу понимая, где верх, а где низ.
Сначала ей просто хотелось смотреть. Она лежала и рассматривала потолок, трещины на стенах, узоры инея на стекле. Потом стала различать голоса — уже не как шум, а как живых людей.
Она начала узнавать нянечек. У одной был хриплый голос и привычка тяжко вздыхать, прежде чем наклониться к ребенку. У другой были теплые, чуть шершавые ладони и манера тихо, ласково говорить, называя девочек милмоя, а мальчиков — соколенок.
Аня узнавала их по шагам, по запаху одежды, по тому, как каждая поправляла одеяло.
— Тебе сегодня лучше? — спрашивала одна. — Личико розовее вроде.
— Гляди-ка, глазки какие у тебя стали, — радовалась другая.
И Аня верила этим словам, потому что сама чувствовала: внутри что-то медленно, но верно налаживается.
Потом ей разрешили сидеть подольше. Сначала на кровати, свесив ноги. Потом — у окна. Потом разрешили выйти в коридор. Коридор был длинный, с лавками у стен, и там сидели такие же дети, как она — еще слабые, но уже живые, уже с интересом глядящие друг на друга.
Так Аня снова училась быть ребенком.
Постепенно коридор сменился игровой. Там стояли столы, лежали потрепанные игрушки, а в углу висела доска с мелом. Дети говорили мало, но уже смеялись — тихо, осторожно, словно смех был чем-то новым и непривычным.
А потом пришла весна. Сначала это почувствовалось не в воздухе, а в людях. Нянечки стали улыбаться чаще, окна начали открывать днем, а в комнате пахло не только лекарствами, но и сыростью, талой водой, мокрой землей. Потом растаял снег во дворе, показалась темная земля, и детям разрешили выходить на улицу.
Аня вышла во двор и замерла. Мир оказался больше, чем она помнила. Небо было высокое, светлое, и от этого кружилась голова. Она стояла, щурилась на солнце и вдруг увидела его, Витю.
Он стоял у забора, худой, в большом, не по размеру пальто, и смотрел на нее так же внимательно, как она на него. И вдруг узнал. В его глазах мелькнуло что-то знакомое.
— Аня… — сказал он тихо.
Она кивнула. Говорить было не нужно.
Витя, сын Маруси — той самой, что спасла от верной смерти. Да только Анечка не знала этого.
Витя и Аня не были близкими друзьями раньше, просто знали друг друга, здоровались, слегка кивая. Но здесь, вдали от дома, этого оказалось достаточно.
С того дня они держались вместе. Где был Витя — там была Аня. Где шла Аня — рядом оказывался Витя. Они сидели рядом в столовой, выходили вместе во двор, молча делили редкие радости — солнечный день, кусочек сахара, разрешение подольше погулять.
Они почти не говорили о прошлом. Оно и так жило в них — в одинаково серьезных взглядах, в страшной худобе, в том, что никак не могли согреться.
Весна делала свое дело. Дети понемногу возвращались к жизни, уже не просто выжившие, а снова живые.
К лету ребята окрепли заметно. Не сразу, не вдруг — просто однажды стало ясно, что они уже не падают от ветра, что ходят быстрее, смеются громче и иногда даже забывают, что когда-то каждое движение давалось с трудом и болью. Щеки у них порозовели, глаза стали живее, а в походке появилась та детская беспечность, которой так долго не было места.
Тех, кто окреп сильнее, вывезли на летнюю дачу. Дорога была долгой, пыльной, но никто не жаловался. Все смотрели в окна, ловили глазами поля, перелески, редкие деревеньки — столько простора после стен и коридоров.
Дача стояла недалеко от речки — небольшой, неглубокой, с медленным течением и теплой водой у берега. По утрам над ней стелился туман, а вечером воздух становился густым, пахнущим скошенной травой и рыбой.
Мужики из ближайшей деревни приходили с удочками. Ловили рыбу — не бог весть какую, мелкую. Приносили на дачу в ведрах, показывали детям, как она блестит на солнце, как бьет хвостом. Потом на кухне рыбу варили, и от этого умопомрачительного запаха вареной рыбы с луком и картошкой, у ребят кружилась голова. Уху ели осторожно, жмурясь от удовольствия. В остатки на дне тарелки макали хлебом. Тарелки возвращали такие чистые, что можно было и не мыть.
Деревенские женщины приносили — кто молоко, кто яйца, кто домашний хлеб. Немного. Всегда немного. Но это было другое — не по карточкам, не по норме, а от живых людей к живым детям. Хлеб был плотный, темный, с коркой, которую хотелось нюхать прежде, чем есть. Молоко пили медленно, смакуя каждый глоток, стараясь не пролить ни капли.
Дети ели и не торопились, улыбались друг другу, переглядывались, будто боялись спугнуть это лето, сытость, эту неожиданную щедрость к ним всего мира.
Сами ходили за ягодами. Их ели пригоршней прямо в лесу, присаживаясь на корточки и набирая побольше. Так было вкуснее.
Аня и Витя по-прежнему держались рядом. Купались у самого берега, пускали по воде щепки, сидели на траве, греясь на солнце. Иногда просто молчали, и этого было достаточно. Они становились детьми — не сразу, не полностью, но уже на все время детства.
Лето делало свое дело. Оно лечило — не лекарствами, а солнцем, водой, хлебом и человеческим теплом. И дети, пережившие зиму, теперь смеялись — тихо, осторожно, но уже без страха, что смех может закончиться слишком быстро.
Как-то вечером, когда солнце уже клонилось к лесу, а воздух стал мягким и теплым, Витя вдруг спросил — просто так, глядя на реку:
— Ань, а ты маму свою помнишь?
Аня даже удивилась вопросу.
— Конечно, — сказала она сразу, не задумываясь.
Но через секунду замолчала. Попыталась представить мамино лицо — отчетливо, ясно. И вдруг поняла, что не получается. Есть ощущение, тепло, голос где-то внутри, но черты… они словно расплылись.
— Я… помню, — сказала она уже тише. — Но как будто издалека. А ты?
Витя пожал плечами.
— Я тоже плохо. Иногда кажется, что помню, а потом — нет. Только руки. У моей мамы руки были маленькие, как у тебя, — и Витя взял Аню за руку.
Они посидели молча. Потом Витя оживился:
— А давай напишем нашим мамам?
Дорогие мои, я по-прежнему нуждаюсь в вашей поддержке. К сожалению, ничего не меняется в лучшую сторону, а скорее в худшую. Сегодня даже мне подумалось, что, наверное настанет время, когда я буду должна дзену. Поддержать можно здесь
Татьяна Алимова