— Надоели твои борщи, Аня. И этот день сурка тоже надоел. Я ухожу, — Вадим стоял у окна на кухне, крутя в руках нераспечатанную банку колы. — Завтра подаю на развод, а квартиру будем делить. Я уже прикинул: если ее продать, нам как раз хватит на две нормальные однушки. Мне где-нибудь поближе к Третьему кольцу, тебе можно и здесь, в спальнике, остаться.
Я как раз дорезала свеклу. Керамический нож глухо стукнул по деревянной доске и замер. От резкого движения я смахнула на пол пару бордовых кубиков.
Тихо гудела вытяжка. На плите булькал мясной бульон — тот самый, для борща, который ему так надоел. Я вытерла испачканные свекольным соком пальцы о бумажное полотенце, посмотрела на мужа и попыталась понять, не шутит ли он. Но Вадим был совершенно серьезен. Лицо спокойное, даже немного одухотворенное, как у человека, который всё-таки решил сбросить с себя тяжкое бремя.
— Квартиру делить? — переспросила я, чувствуя, как внутри вместо привычной обиды или страха поднимается что-то холодное и очень тяжелое.
— Ну да. А как ты хотела? — он дернул плечом и резко открыл банку с легким пшиком. Сделал глоток. — Мы в браке восемь лет. Квартира куплена в браке. А, это совместно нажитое имущество. Я с юристом на работе консультировался, он сказал, все пополам. Я, конечно, мог бы потребовать больше, учитывая, сколько я в ремонт вложил, но я не жлоб. Разойдемся цивилизованно.
Я смотрела на него и не знала плакать или смеяться. Мы жили вместе восемь лет, да. Ездили в отпуск в Турцию, покупали в кредит его машину, спорили, какие шторы повесить в спальне. А теперь передо мной стоял чужой, очень уверенный в себе мужчина, который уже все распланировал.
Эта трешка на Кантемировской появилась у нас на третий год брака. Мой отец тогда сильно сдал по здоровью, перенес инфаркт и решил продать свою долю в небольшом автосервисе, которым владел вместе с братом. Деньги получились приличные. Родители тогда вызвали меня к себе на дачу и папа сказал: «Анька, мы с матерью посовещались. Машины это все железо, сегодня есть, завтра сгнило. Мы тебе жилье купим. Свое. Чтобы фундамент был».
Вадим тогда радовался больше меня. Прыгал до потолка, говорил, какие у меня золотые предки, что нам теперь не надо влезать в ипотечную кабалу на двадцать лет. Обещал, что сам сделает ремонт полностью.
Ремонт он действительно делал. Нанял бригаду таджиков, чтобы выровнять стены, сам ездил в строительный гипермаркет за ламинатом и краской. Только деньги на этот ламинат и на оплату рабочих брал с нашего общего счета, куда мы скидывались с зарплат, и куда я докладывала свои премии. А потом он купил телевизор диагональю семьдесят дюймов и кожаный диван в гостиную. На свои, с гордостью подчеркивал он.
— Вадик, ты ничего не путаешь? — я оперлась руками о столешницу. — Какое совместно нажитое?
— Обычное, — он поставил банку на стол, чуть поморщившись. — Ань, давай без истерик. Мы оба взрослые люди. Чувства ушли, быт заел. Я хочу пожить для себя, хочу свободы. Но уходить с голой задницей я не собираюсь. Десять лет моей жизни тоже чего-то стоят. Я тут обои клеил, сантехнику менял.
Он говорил это так буднично, будто мы обсуждали раздел остатков зарплаты до конца месяца.
Я молча развернулась, вышла из кухни и пошла в гостиную. Тот самый огромный телевизор показывал какой-то спортивный канал без звука. В нижнем ящике комода у меня лежала синяя пластиковая папка с документами. Свидетельства, полисы, страховки. Я нашла ее сразу. Пальцы почему-то совсем не дрожали, хотя в груди сердце стучало так, что отдавало в ушах.
Достала нужный плотный лист с синей печатью, вернулась на кухню и положила его на стол, прямо рядом с банкой колы и недорезанной свеклой.
— Читай.
Вадим недовольно вздохнул, всем своим видом показывая, как его утомляют мои женские драмы. Взял бумагу.
Его глаза пробежали по верхним строчкам, и я увидела, как меняется выражение его лица. Одухотворенность куда-то испарилась. Брови поползли вверх, на лбу проступила складка.
— Договор дарения... — прочитал он вслух, словно не понимая смысла слов. — Какой еще договор дарения? Мы же покупали ее...
— Мой отец ее покупал, Вадим. Сам выбирал, сам переводил деньги продавцу. А потом мы с ним пошли к нотариусу, и он оформил дарственную на меня. Я тебе тогда говорила, что папа хочет все оформить сам, чтобы мне не возиться с бумажками. Ты просто не вникал в детали. Был слишком занят выбором дивана.
— Подожди... — он бросил бумагу на стол, словно она была горячей. — То есть как? Это твоя квартира? Полностью?
— Юридически — да. Имущество, полученное в дар, при разводе не делится. Твой юрист на работе забыл тебе об этом сказать? Или ты забыл уточнить, откуда вообще взялись ключи от этой трешки?
В кухне повисла тишина, нарушаемая только бульканьем воды в кастрюле. Вадим смотрел то на меня, то на договор. Его лицо пошло красными пятнами от шеи к щекам. Он вдруг резко шагнул ко мне.
— Ты... вы с предками меня кинули! Специально все за спиной провернули, да? Знали, что мы разведемся!
— Никто ничего не проворачивал за спиной, — я почувствовала, как внутри закипает злость. — Папа защищал своего ребенка. Как чувствовал, видимо. Ты жил здесь восемь лет, не платя ни копейки за съем. Твоя зарплата уходила на твою машину, твои приспособления для рыбалки и твои кредитки. Я оплачивала коммуналку и продукты.
— Я ремонт делал! — почти крикнул он, ударив ладонью по столу. — Я горбатился тут!
— На материалы мы тратили общие деньги. И чеки, если что, я не храню. А если тебе так дорог твой вклад... — я обвела взглядом кухню. — Можешь прямо сейчас идти в коридор и отдирать плинтуса. Ламинат тоже можешь вскрыть и забрать половину досок. Телевизор и диван твои, я не претендую. Закажешь Газель и увезешь.
Он смотрел на меня с такой неприкрытой злобой, что мне на секунду стало не по себе. Куда делся тот вальяжный, уставший от «дня сурка» мужчина? Передо мной стоял обиженный мальчик, у которого отобрали чужую игрушку, которую он почему-то считал своей.
— Меркантильная, — выплюнул он. — Все вы бабы одинаковые. Только о бабках и метрах думаете. Восемь лет коту под хвост.
— Ты сам пять минут назад сказал, что уходишь и хочешь делить квартиру на две однушки, — напомнила я. — Так кто из нас о метрах думал?
Вадим ничего не ответил. Развернулся, едва не снеся табуретку, и ушел в спальню. Оттуда вскоре послышался грохот выдвигаемых ящиков шкафа и звон вешалок.
Я подошла к плите, выключила конфорку под кастрюлей с бульоном. Аккуратно собрала с пола упавшие кубики свеклы и выбросила их в мусорное ведро. Готовить дальше почему-то расхотелось.
Он собирался часа три. Вытащил в коридор два огромных чемодана, спортивную сумку, упаковал в коробку свою игровую приставку и кофемашину. О диване и телевизоре больше не заикался — видимо, понял, что тащить их ему сейчас просто некуда.
Когда он оделся и встал у порога, я вышла из кухни. Мы не смотрели друг другу в глаза.
— Ключи оставь, — тихо сказала я.
Он молча бросил связку на деревянную поверхность полки, подхватил чемоданы и вышел, с силой захлопнув за собой дверь. Замок сухо щелкнул.
Прошло две недели. Я взяла отгул на работе, вызвала мастера и поменяла замки. Вызвала клининг, чтобы отмыть квартиру — не потому что было грязно, а просто хотелось вымыть каждый угол от чужого присутствия. Развод мы оформили быстро, через ЗАГС, делить нам в суде оказалось нечего. За своим диваном он так и не приехал.
Сегодня вечером я шла с работы пешком, наслаждаясь прохладным воздухом. Зашла в любимую кулинарию, купила порцию роллов и кусок вишневого пирога. Дома было тихо. Я сняла туфли, прошла на кухню, заварила чай. Никаких кастрюль, никаких упреков и никаких ожиданий. Только мой дом и мое спокойствие.