Нина Семёновна набирала номер сына третий раз за неделю. Гудки тянулись длинные, ленивые, будто и сам телефон не торопился соединять её с Григорием. Наконец в трубке щёлкнуло.
— Гриша, это мама. Ты опять не перезвонил мне вчера.
— Мам, прости, замотался. День такой был, что к вечеру голова ватная.
— У тебя каждый день такой. Я вот что звоню — привези ребятишек на дачу. Хоть на выходные. Я по ним соскучилась так, что места себе не нахожу.
Григорий вздохнул и машинально потёр затылок. Он знал, что мать не отступит. Когда Нина Семёновна чего-то хотела, она звонила ежедневно, методично, как метроном, пока не добивалась своего.
— Мам, давай я со Светой поговорю. У Алинки подготовка к школе, Тимоха в садике пять дней — выходные единственное время, когда они отдыхают.
— А у бабушки они, значит, не отдохнут? У меня воздух, ягоды, цветы. Не то что ваша квартира, где форточку откроешь — и то шум один.
— Никто не спорит, мам. Я поговорю, ладно?
Вечером Григорий передал разговор жене. Светлана слушала, подперев щёку ладонью, и молча крутила в пальцах карандаш Тимофея.
— Пусть съездят, — сказала она наконец. — Два дня. Только привези их в воскресенье к обеду, договорились? В понедельник Тимофею в сад, а Алине к репетитору.
— Договорились. Я в пятницу после работы их закину и сразу обратно.
— Гриша, предупреди мать — никаких обид, если заберёшь рано. А то знаю я эти «ну ещё денёчек, ну что вам стоит».
Григорий кивнул и набрал маму. Та ответила мгновенно, будто сидела с телефоном в руках.
— Мам, в пятницу привезу. Заберу в воскресенье после обеда.
— Как — в воскресенье? Я думала, хотя бы до среды!
— Мам, мы же обсуждали. У детей дела.
— Какие дела у шестилетнего ребёнка, Гриша? Какие дела?
— Мам, — голос Григория стал мягче, терпеливее, как у человека, объясняющего одно и то же в десятый раз. — Тимофею в садик. Алина к школе готовится. Два дня — это уже хорошо. Пожалуйста, не начинай.
Нина Семёновна помолчала. Потом тихо сказала:
— Ладно. Привози. Хоть так.
*
В пятницу вечером Григорий подъехал к даче, когда солнце уже клонилось к верхушкам берёз. Тимофей первым выскочил из машины и запрыгал по дорожке из битого кирпича. Алина вышла степенно, по-взрослому оглядывая участок.
Нина Семёновна появилась на крыльце, всплеснула руками и заторопилась навстречу.
— Тимошенька! Алиночка! Наконец-то! Дайте я на вас посмотрю. Вымахали-то как!
— Бабуля! — Тимофей обхватил её колени. — А у тебя тут жуки есть?
— И жуки есть, и бабочки, и лягушки у пруда. Всё тебе покажу, мой золотой.
Григорий вытащил из багажника детские рюкзаки и поставил на крыльцо. Нина Семёновна посмотрела на сына, и улыбка слегка потускнела.
— Ты хоть чаю выпьешь?
— Мам, мне ехать обратно полтора часа. Света ждёт. В воскресенье приеду — тогда и попьём.
— Конечно. Света ждёт. Света всегда ждёт.
— Мам, не надо.
Григорий присел, обнял детей, поцеловал каждого в лоб.
— Слушайтесь бабушку. Не безобразничайте. Я приеду послезавтра.
— Пап, а тут интернет есть? — спросила Алина.
— Спроси у бабушки. Всё, я поехал.
Он помахал рукой и сел в машину. Дети уже не смотрели ему вслед — Нина Семёновна вела их в палисадник, что-то рассказывая и показывая вправо и влево.
— Вот, глядите, это флоксы. А вон там, видите — кусты с красными ягодками? Это смородина. Моя гордость.
— Бабуль, а можно попробовать? — Тимофей потянулся к ближайшей грозди.
— Конечно можно, милый. Нарви себе горсточку. Только одежду не запачкай, а то мать ваша меня заругает.
Нина Семёновна сама сорвала несколько веточек, ссыпала ягоды в ладони внуков. Тимофей сунул в рот всё разом и зажмурился.
— Вкусно! Сладкая!
— А то! Сорт хороший. Я эти кусты пять лет растила.
Алина аккуратно брала по ягодке, как бусины с нитки.
— Бабуль, а из них варенье варят?
— Варят, Алиночка. И компоты, и протирают с сахаром. Ладно, ешьте, я пойду обед доварю. Только кусты не ломайте и грядки не топчите. Поняли?
— Поняли! — хором ответили дети.
Нина Семёновна ушла в дом. Тимофей и Алина остались в палисаднике, срывая ягоды и складывая их в подолы футболок.
После обеда дети играли во дворе — строили крепость из старых досок, найденных за сараем. Нина Семёновна вымыла посуду, вытерла руки и вышла проверить свои кусты. Она планировала завтра утром собрать смородину в тазы, пока ягоды не перезрели.
Увиденное заставило её остановиться. Кусты стояли ощипанные, словно через палисадник прошёл маленький торнадо. Ни одной полной грозди. Только зелёные листья и редкие, помятые ягодки на нижних ветках.
Первые секунды Нина Семёновна молчала. Потом сжала губы так, что они превратились в белую нитку. Она развернулась и быстрым шагом пошла к детям.
— Тимофей! Алина! Идите сюда. Немедленно.
Дети подбежали, запыхавшиеся, с красными от ягодного сока пальцами.
— Вы что натворили? Вы всю смородину обобрали! Всю до последней ягоды!
— Бабуль, ты же сама сказала — можно... — начала Алина.
— Я сказала — по горсточке! По горсточке, а не вёдрами! Вы мне весь урожай уничтожили! Я эти кусты пять лет выращивала! Пять лет!
Тимофей попятился, нижняя губа задрожала. Алина покраснела и опустила глаза.
— Невоспитанные, вот вы кто! Мать с отцом вас не научили — чужое не трогать?
— Бабушка, мы не знали, что нельзя много... — Алина подняла глаза, в которых уже стояли слёзы. — Ты сказала «ешьте»...
— Я сказала — горсточку! Горсточку!
Нина Семёновна тяжело опустилась на скамейку и достала телефон. Григорий ответил после четвёртого гудка.
— Мам, что случилось?
— Приезжай. Забирай своих детей. Сейчас же.
— Что? Почему? Что-то случилось?
— Они мне всю смородину сожрали, вот что случилось! Весь урожай! Я собирать хотела завтра — а собирать нечего!
— Мам, подожди. Успокойся. Это же дети. Я тебе ягод куплю, хочешь?
— Не надо мне твоих ягод! Приезжай и забирай их! Я больше не могу!
— Мам, ты же сама просила привезти их...
— А теперь прошу забрать! Или тебе мать не указ?
Григорий замолчал на несколько секунд. Потом произнёл ровным голосом:
— Еду. Буду через полтора часа. Не кричи на детей. Пожалуйста.
Он положил трубку и повернулся к Светлане.
— Собирайся. Едем за детьми.
— Что стряслось?
— Мама... Дети съели смородину на кустах. Она в бешенстве. Требует забрать немедленно.
Светлана медленно выпрямилась. Лицо её стало неподвижным, как маска.
— Ягоды? Она выгоняет внуков из-за ягод?
— Света, поехали. По дороге поговорим.
*
Когда машина остановилась у калитки, уже темнело. Дети сидели на крыльце — притихшие, маленькие, с глазами, красными от слёз. Тимофей прижимал к себе рюкзак, словно плюшевую игрушку. Алина встала первой и побежала к матери.
— Мама! Мамочка, мы не хотели! Бабушка сказала — можно!
Светлана обняла дочь, погладила по голове, потом подхватила подбежавшего Тимофея.
— Тихо, тихо. Никто вас не ругает. Идите в машину, возьмите планшет, посмотрите мультик.
Дети послушно забрались на заднее сиденье. Григорий уже шёл к дому. Нина Семёновна стояла в дверях, скрестив ладони на животе.
— Наконец-то. Два часа жду.
— Мам, давай поговорим спокойно. Объясни, что произошло.
— Я уже объяснила! Они обчистили все кусты! Все! Я весь год ждала этого урожая!
— Мам, ты сама дала им ягоды. Они маленькие. Ты сказала «ешьте» — они и ели.
— Я сказала — горсточку!
— А они услышали — «ешьте». Потому что им шесть и восемь лет. Они не считают горсти.
Нина Семёновна всхлипнула, и в голосе появились слёзы — настоящие или привычные, Григорий уже не мог разобрать.
— Тебе всё равно. Тебе мать — пустое место. Ты приезжаешь раз в полгода. Тебе только Светлана указ.
— Мам, мы сейчас не об этом. Мы о смородине.
— А мне не о смородине! Мне о том, что сын забыл мать! Что я тут одна кручусь, а вы — появитесь на день и снова в свою нору!
Григорий стоял и слушал. Он знал этот сценарий наизусть — начиналось с мелочи, а заканчивалось масштабным обвинением. Каждый раз одинаково. Каждый раз он чувствовал вину, хотя не мог понять за что.
В этот момент за его спиной появилась Светлана. Она шла быстрым шагом, и глаза её были сухими и твёрдыми.
— Нина Семёновна, — начала она ровно. — Я поговорила с детьми. Оба сказали одно и то же: вы разрешили есть ягоды. Вы сами рвали для них и сказали — «ешьте». Ни слова про «горсточку». Почему вы кричали на детей за то, что сами разрешили?
— Я сказала — горсточку! Я помню, что сказала!
— Вам шестилетний ребёнок врать не станет, Нина Семёновна. Он даже слово «горсточка» с трудом выговаривает.
— Ты меня не учи! Ты невестка, а не прокурор!
Светлана сделала шаг вперёд. Голос её стал громче, жёстче.
— Я — мать этих детей. И я не позволю на них орать из-за ягод, которые вы сами предложили. Мой сын рыдал на крыльце! Шестилетний мальчик рыдал, потому что бабушка назвала его невоспитанным! Вам не стыдно?
— Света, давай я... — начал Григорий.
— Нет, Гриша, не давай. Я молчала три года. Каждый раз, когда твоя мама устраивала спектакль — молчала. Когда она на Новый год заявила, что Тимофей разбил её любимую вазу, а он даже не подходил к ней — молчала. Когда она обвинила Алину, что та якобы наследила в комнате — молчала. Больше не буду.
Нина Семёновна отступила на полшага.
— Григорий, ты слышишь, как она со мной разговаривает?
— Мам, — Григорий посмотрел на мать, и впервые его голос был не виноватым, а усталым и твёрдым. — Света права. Ты сама разрешила. А потом накричала на них. Зачем?
— Потому что они весь куст ободрали!
— Значит, надо было выйти через пятнадцать минут и проверить. Или позвать их обедать раньше. Но не орать и не звонить мне с требованием забрать. Им шесть и восемь, мам. Шесть и восемь.
Нина Семёновна молчала. Потом вдруг подняла подбородок.
— Хорошо. Раз я такая плохая бабушка — заберите и больше не привозите. Только смородину мою верните. Двадцать литров. Столько было бы с кустов.
Светлана медленно повернулась к мужу.
— Ты слышал? Двадцать литров. С пяти кустов. Которые двое детей якобы обчистили за полтора часа. Гриша, это физически невозможно. Двадцать литров — это четыре полных ведра.
— Было! Было двадцать! — голос Нины Семёновны дрогнул.
— Нина Семёновна, — Светлана говорила теперь без злости, почти спокойно, и от этого спокойствия стало ещё неуютнее. — Вы не ягоды считаете. Вы ищете повод. Повод обвинить, повод позвонить, повод привязать Гришу к себе виной. Я больше в этом не участвую. Дети — тем более.
*
Григорий молча загрузил рюкзаки в багажник. Тимофей спал, свернувшись калачиком на сиденье. Алина смотрела в темноту за окном, обняв брата за плечо.
На следующее утро Григорий поехал на рынок. Купил ведро отборной смородины — крупной, чёрной, с восковым налётом. Привёз на дачу, поставил на крыльцо. Нина Семёновна вышла, заглянула в ведро.
— Это всё?
— Мам, тут десять литров. Больше не нашёл.
— Я просила двадцать.
— Десять, мам. Это честная цифра.
— Ну ладно, — она забрала ведро без благодарности. — На варенье хватит. В следующие выходные привозишь остальные десять. И внуков.
— Внуков — нет.
Нина Семёновна подняла голову.
— Что значит «нет»?
— Значит, что пока ты не извинишься перед детьми — они сюда не приедут. И перед Светой тоже.
— Я?! Извиняться?! Перед кем?!
— Перед Тимофеем. Которому шесть лет. Которого ты назвала невоспитанным и заставила плакать. И перед Алиной, которая теперь боится к тебе ехать.
— Григорий, ты с ума сошёл. Ты мать свою заставляешь извиняться перед малолетками?
— Перед внуками. Своими внуками.
Он развернулся и пошёл к машине. Нина Семёновна крикнула вслед:
— Ты пожалеешь! Позвоню тёте Зине, всё расскажу! Пусть знает, какой у меня сын вырос!
Григорий остановился. Обернулся. Голос был спокойным.
— Звони. Расскажи. Только расскажи правду — как сама дала детям ягоды, а потом кричала, что они взяли без спроса.
Через три дня Нина Семёновна действительно позвонила тёте Зине — своей старшей сестре. Позвонила вечером, уверенная, что сестра примет её сторону. Поставила громкую связь — привычка, от которой давно не могла отучиться — и начала жаловаться, сидя на веранде.
— Зина, ты представляешь, внуки мне весь урожай уничтожили! Без спроса! А Гришка — встал на сторону жены!
Она не заметила, что к калитке подошла соседка Валентина — та самая, что через забор видела, как Нина Семёновна сама обрывала грозди и сыпала внукам в ладони.
— Нин, — голос тёти Зины был густой и строгий, — а ты мне честно скажи: ты им сама ягоды давала?
— Ну... горсточку показала...
— Нин, мне Валентина уже звонила. Она всё видела. Как ты рвала, как говорила «ешьте, детки». Без всяких горсточек.
Нина Семёновна замерла.
— Валентина? Она тебе звонила?
— Она мне двоюродная племянница, забыла? Мы каждую неделю разговариваем. Нин, ты что творишь? Ты зачем на внуков наорала? Зачем Гришке голову морочишь?
— Зина, ты не понимаешь...
— Я прекрасно понимаю. Тебе одиноко, и ты ищешь, к чему прицепиться, чтобы сын бегал вокруг тебя. Только так ты его не привяжешь. Так ты его потеряешь. И внуков потеряешь.
— Зина!
— Что «Зина»? Помнишь, как наша мать — царствие ей небесное — из-за трёх яблок папу неделю пилила? И что? Папа потом месяц на даче не появлялся. Хочешь повторить?
Нина Семёновна сидела на веранде, прижав телефон к уху, и молчала. Варенье на плите булькало, и пенка поднималась всё выше, грозя перелиться через край. Она не двинулась. Впервые за долгие годы слова сестры попали точно в цель — и оправданий не нашлось.
А в городской квартире Алина рисовала цветными карандашами дачу: забор, кусты, бабушку. Тимофей заглянул через плечо.
— А смородина где?
— Нету, — ответила Алина. — Мы же всю съели.
И оба засмеялись — легко, по-детски, уже забывая то, что взрослые забыть не могли.
Автор: Анна Сойка ©