Двадцать рублей на такси. Он протянул их женщине, которая уходила, — молча, не глядя в глаза. Вероника Полонская взяла деньги, шагнула за порог. Дошла до парадной лестницы. Выстрел раздался за её спиной — глухой, короткий, как точка в конце строки.
Четырнадцатое апреля 1930 года. Лубянский проезд, квартира номер двенадцать. Человеку, чей голос заполнял стадионы, хватило одной пули в сердце.
Горлан-главарь
Жёлтая кофта, расстёгнутая на груди, запах дешёвого табака и типографской краски. Москва, 1913 год. Двадцатилетний грузин с грубым лицом боксёра выходит на сцену и читает стихи так, будто забивает гвозди — голосом. Публика свистит. Он рад.
«Пощёчина общественному вкусу» — манифест, подписанный четырьмя футуристами. Из них запомнят одного. Через пять лет революция сделает его государственным поэтом. «Окна РОСТА» — тысячи плакатов, нарисованных его рукой. Агитпоезда. Выступления от Харькова до Тифлиса, от Парижа до Нью-Йорка.
В Америке тридцатидвухлетний поэт три месяца не расставался с двадцатилетней русской эмигранткой Элли Джонс — бильярд, джаз, прогулки по Бруклинскому мосту. Вернулся. Продолжил кричать в залы на тысячу мест.
Голос, который невозможно было выключить. Пока он сам не нашёл выключатель.
Двадцать лет — и пустые стулья
Первого февраля 1930 года в клубе писателей открылась выставка «Двадцать лет работы». Маяковский готовил её месяцами: рукописи, плакаты, фотографии, первые издания. Разослал приглашения партийным функционерам, коллегам, редакторам.
Не пришёл никто из тех, кого он ждал. Ни один крупный писатель. Ни один чиновник. В зале — триста человек, в основном студенты. Он сам водил их по экспозиции, объясняя каждый стенд. «Я очень рад, что здесь нет всех этих первачей и проплеванных эстетов», — сказал вслух. Голос не дрогнул. Руки — неизвестно.
Критики тем временем растоптали его пьесу «Баня» — рецензии были не просто отрицательными, а издевательскими. Из свёрстанного журнала «Печать и революция» изъяли приветствие «великому пролетарскому поэту». Слово «великий» больше не полагалось.
Двенадцатого апреля — последнее публичное выступление в Политехническом. Зал полон, но полон враждебно. С мест кричали: «Непонятно!», «Ваши стихи не греют, не волнуют!» Отвечал, но после ушёл молча, сжимая в кармане мятую программку.
В тот же вечер он сел за стол и написал письмо.
Любовная лодка
«В том, что умираю, не вините никого и, пожалуйста, не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил.»
Почерк ровный. Ни помарок, ни зачёркиваний. Двенадцатое апреля — за два дня до выстрела. Человек, который всю жизнь кричал, написал самый тихий текст в русской литературе.
«Мама, сестры и товарищи, простите — это не способ (другим не советую), но у меня выходов нет.»
Лиля Брик — женщина, ради которой он жил пятнадцать лет, — уехала в Европу с мужем. Их роман давно перегорел, но Маяковский не мог разжать пальцы. Она разрешала ему любить других — пока это не грозило потерей контроля над ним.
Вероника Полонская — двадцатидвухлетняя актриса МХАТа, замужем за Михаилом Яншиным. Маяковский два года требовал, чтобы она развелась. Она не решалась. Он жил в коммуналке на Лубянке — тринадцать квадратных метров, папиросный дым под жёлтым потолком, стопка рукописей на подоконнике — и мечтал об отдельной квартире для двоих. Заграничная виза — отказ. Отдельное жильё — отказ. Женщина, которую любил, — тоже отказ.
«Как говорят — "инцидент исперчен", любовная лодка разбилась о быт. Я с жизнью в расчёте и не к чему перечень взаимных болей, бед и обид.»
Утром четырнадцатого апреля он заехал за Полонской. Привёз в свою комнату. Просил бросить театр, бросить мужа, остаться с ним. Она торопилась на репетицию. Спросила: «Проводишь?» — «Нет». Протянул двадцать рублей на такси. Она вышла. Дошла до парадной лестницы.
Когда вбежала обратно, в комнате ещё стоял пороховой дым. На груди — маленькое красное пятно. Ему было тридцать шесть.
«Лучший и талантливейший»
Три дня мимо гроба в Клубе писателей прошли сто пятьдесят тысяч человек. Гроб стоял без цветов — только еловые ветки и железный венок из шестерёнок, маховиков и болтов. Надпись: «Железному поэту — железный венок». Грузовик, обшитый железными листами, повёз тело через всю Москву к Донскому крематорию. В толпе у ворот стреляли в воздух, чтобы пропустить процессию.
Через пять лет Лиля Брик написала письмо Сталину. Ответ вождя стал приговором в обратную сторону: «Маяковский был и остаётся лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи». После этой резолюции его начали печатать миллионными тиражами, вводить в школьные программы, называть его именем площади и пароходы.
Пастернак сказал об этом точнее всех: «Маяковского стали вводить принудительно, как картошку при Екатерине. Это была его вторая смерть. В ней он неповинен».
Двадцать рублей на такси — последнее, что он отдал живому человеку. Тихое «нет» вместо привычного крика. Точка пули вместо точки в строке. Поэт, который всю жизнь был громче всех, ушёл так, что даже женщина за дверью не сразу поняла — это конец.
Как думаете, его предсмертное письмо — это последний крик о помощи, который никто не расслышал, или холодный приговор, вынесенный задолго до выстрела?