Глава 3
Дом родителей стоял на окраине, там, где поселок переходил в дикий лес. Деревянный, темный от времени, с крышей, нависавшей над маленьким крыльцом, как нахмуренные брови. Ключ Алекс нашел там, где тот и должен был быть — под треснувшим цветочным горшком, в котором теперь застыла мерзлая земля. Он повернул его в замке, и дверь с тихим скрипом, будто нехотя, открылась.
Запах ударил в ноздри. Не угара — того не было вовсе. Был запах затхлости, холода и... чужеродности. Дом, где всегда пахло хвоей, хлебом и старыми книгами, теперь пах пустотой. Алекс застыл на пороге, чувствуя, как каждый нерв в теле натягивается, как струна. Это был его дом. Но он стал местом смерти его родителей, отобравшим у него что-то дорогое, близкое и теплое, и теперь был холоден, как лед залива, и пуст, как темные воды подо льдом.
Он вошел, оставив дверь открытой — больше для света, чем для воздуха. В прихожей паркет был чист, за исключением тех самых, следов в грязи на фотографии. Сейчас, при ярком свете зимнего дня, они были видны еще отчетливей — серые разводы, уводящие от гостиной к выходу. Алекс снял обувь, по старой привычке. В носках прошел внутрь.
Гостиная была именно такой, как на снимках Беннетта. Кресло отца у печки, пустое. Протертый ковер, где лежала мать. Но в жизни все выглядело иначе. Беспорядка не было, но была какая-то неестественная застылость. Казалось, все предметы замерли, затаив дыхание. Алекс подошел к печи. Заслонка была на месте. Он надел перчатку и открыл ее.
Внутри — чисто. Отскобленная сажа лежала аккуратной кучкой в металлическом совке, готовая к утилизации. Отец действительно почистил ее. Значит, дело было не в печи.
Он провел рукой по полке над камином. Там стояли книги по истории Аляски, справочники по рыболовству, сборники стихов, которые любила мать. И одна книга выделялась — толстая, в кожаном переплете, без названия на корешке. Алекс взял ее. Это был старый фотоальбом. Он открыл его. Детские фотографии, свадьба родителей... Его рука замерла на последней заполненной странице. Снимок, сделанный прошлым летом. Он, родители. Все улыбаются. И на шее у матери... ее медальон. Он был отчетливо виден. Алекс закрыл альбом, глаза его сузились. Память заработала, услужливо показывая фотографии, которые были в страховом деле. На шее матери медальона не было...
Систематично, с холодной методичностью профессионала, он начал осмотр.
Он не искал улик против неизвестного убийцы — он искал «отсутствие». Отсутствие вещей, которые должны были быть. Медальон был первым. Через полчаса он нашел второе. В ящике комода матери, среди шерстяных носков и теплых шарфов, лежал простой деревянный ларец, выложенный внутри бархатом. Он был пуст. Алекс помнил этот ларец. В нем мать хранила старые семейные бумаги — свидетельства о рождении, несколько выцветших писем из «старой страны», которую она никогда не называла по имени.
Писем не было.
Он сгребал факты, как снег лопатой. У него была фотография со следами. Исчезнувший медальон. Пропавшие письма. И полное, слишком аккуратное отсутствие признаков борьбы, которое говорило лишь об одном: те, кто пришел, знали, что делали. Или были так страшны, что отец и мать даже не попытались сопротивляться.
Время было позднее, короткий полярный день клонился к закату, окрашивая комнату в синеватые сумерки. Алекс зажег керосиновую лампу. Ему нужно было поговорить с людьми.
* * *
Первым был старик Карлсен, живший через дорогу. Сухопарый, как жердь, норвежец с глазами, выцвевшими от ветра и возраста до цвета льда. Он открыл дверь на цепочку, увидел Алекса и что-то пробормотал себе под нос.
— Мистер Карлсен. Алекс Мерфи. Помните меня?
— Помню. — Голос был скрипучим, недружелюбным. — Слышал, приехал.
— Хотел поговорить о моих родителях. Вы, наверное, видели что-то в тот день? Или перед тем?
— Ничего не видел. Глухо. В доме сидел. — Он попытался закрыть дверь.
Алекс уперся в нее плечом. Не сильно, но достаточно, чтобы старик понял — не отвяжется.
— Последние недели, месяцы. К ним кто-то приходил? Что-то странное?
Карлсен замер. Его ледяные глаза метнулись за спину Алекса, к темнеющему лесу.
— Были люди. Да. Не наши.
— Какие?
— Не знаю какие. Приезжали на темных снегоходах, без опознавательных. Ни к кому больше — только к твоим. Разговаривали странно.
— Странно как?
— Как по книжке. Жестко. С акцентом. Как староверы из Усть-Некеры, но... не так. У тех говор плавный. А у этих — рубленый. И глаза... —
Карлсен снова бросил взгляд в лес и понизил голос до шепота. — Глаза не от мира сего. Пустые. Злые. Твоя мать... Фи... она их как-то выпроваживала. Серьезно так говорила. Я из окна видел. Она их не боялась. А они... они ее боялись. Или уважали. Потом уехали.
Он резко дернул дверь, сбросив плечо Алекса, и захлопнул ее, щелкнув засовом. Разговор был окончен.
Следующей была миссис Гундерсен, которая вела единственный магазин. Полная, вечно взволнованная женщина. Она была чуть более разговорчива, но ее информация была обрывиста, перемешана со сплетнями.
— О, Алекс, какой ужас, я до сих пор не могу прийти в себя... Такие хорошие люди... Печка, говоришь? Да никогда бы твой отец...
— Миссис Гундерсен, вы что-нибудь знаете о людях, которые к ним приходили?
Женщина на мгновение замолчала, перекладывая банки с тушенкой на прилавке.
— Были. Покупали у меня самое простое. Консервы, муку, соль. Деньги платили старые, бумажные. Говорили мало. Спросила раз, откуда они. С востока, сказали. Из поселения. Верующие.
— Какого поселения?
— Не знаю. Говорят, свои законы. Староверы, наверное. Но... странные. Один раз один из них, молодой такой, засмотрелся на журнал с обложкой...ну, ты понимаешь, с девушкой. Так старший, бородатый, как цепью его по лицу! Молчок. И ушли. А глаза у всех... как у мертвых рыб. Не люблю я их.
Третий разговор был самым коротким. Томми, сын траппера, лет семнадцати, который иногда помогал отцу Хенрику с сетями. Он просто сказал, пряча глаза:
— Они приходили и раньше. Несколько раз. Спросил у миссис Мерфи, кто это. Она сказала: «Люди, которые заблудились. И хотят, чтобы и другие заблудились». Больше ничего не сказала. А в тот день... я видел их снегоходы. Далеко, у старой лесной дороги, что на восток ведет. Три штуки.
Восточная лесная дорога. Поселение. Люди с пустыми глазами и рубленой речью. С каждым словом, с каждым встревоженным взглядом соседей картина обрастала плотью. Это была не халатность Беннетта. Это было что-то большее. Что-то, что пугало даже этих суровых, видавших виды людей.
Алексу нужно было думать. И для этого требовалась выпивка. И возможно, больше информации.
* * *
Бар «Морж» был таким же, как и двадцать лет назад: низкие потолки, темное дерево, запах пива, влажной шерсти и немытого тела. При его появлении разговоры стихли. Полдюжины пар глаз — рыбаков, охотников, рабочих с порта — уставились на него с немым, откровенным любопытством. Алекс прошел к стойке, кивнув бармену — тому самому, что был здесь и раньше.
— Виски. Двойной. Без льда.
— Слышал о твоей беде, Алекс, — бармен налил, поставил стакан. — Соболезную.
Алекс кивнул, отпил. Огонь растекся по желудку, но не согрел изнутри.
— Здесь все слышали, — произнес он, не обращаясь ни к кому конкретно. — Но никто ничего не видел. Удобно.
В баре повисло неловкое молчание. Потом кто-то фыркнул. Кто-то другой откашлялся. Алекс чувствовал стену. Стену незнания, нежелания знать или страха.
Он допил виски и жестом попросил еще. И тут в дверь вошел человек. Он появился бесшумно, как призрак. Высокий, сухопарый, в выцветшей до серого цвета парке с капюшоном, натянутым на голову. Лицо, изборожденное морщинами и шрамами от обморожений, темные, неотрывные глаза. Джек Торнтон. Охотник-отшельник. Человек, который проводил в тайге больше времени, чем среди людей. О нем в поселке говорили шепотом. Говорили, что он знает леса так, как другие знают свои ладони. И что он видел вещи, о которых не стоит говорить вслух.
Торнтон подошел к стойке, кивнул бармену. Тот молча налил ему стакан дешевого рома. Охотник взял стакан, повернулся и уперся взглядом прямо в Алекса. Глаза у него были черные, глубокие, как лесные озера.
— Ты Мерфи, — сказал он. Голос был низким, хриплым, будто простуженным вечным ветром.
— Да.
— Сын Хенрика и Агафьи. -- Странно, он знал, как его мать зовут по документам, в городишке это знал только его отец. Имя матери Торнтон произнес с чудовищным акцентом. — Да.
— Хорошие люди. Не заслужили.
- Что не заслужили? -- Алекс внимательно посмотрел в глаза охотника.
Ничего, кроме льда.
- Смерть. -- Торнтон вперил в него взгляд своих ледышек.
— Никто не заслуживает смерти.
Торнтон медленно отпил, не отрывая глаз.
— Шериф говорит — несчастный случай.
— А ты что говоришь?
Охотник наклонился ближе. От него пахло дымом костра, порохом и дикими
травами.
— Я говорю то, что видел. Ты хочешь знать?
— Говори.
Торнтон обвел взглядом бар. Разговоры кое-как возобновились, но Алекс чувствовал — все прислушиваются.
— Не здесь. — Он отодвинул недопитый стакан. — У меня лачуга. На краю поселка. К реке. Приходи. Через час.
Он развернулся и вышел так же бесшумно, как и появился. Алекс допил свой виски. Цена за информацию была назначена. Место встречи — указано.
Оставалось только прийти.
* * *
Лачуга Торнтона оказалась не лачугой, а прочным, хоть и небольшим бревенчатым срубом, вросшим в землю на самом обрыве над замерзшей рекой.
Из трубы валил густой дым. Алекс постучал в тяжелую, скрипучую дверь.
— Входи.
Внутри было тепло, даже жарко от железной печки. На стенах — шкуры, полки с консервами, книгами по зоологии и таксидермии. На полу — медвежья шкура. Торнтон сидел за грубым столом, чистя старый, но безупречно ухоженный карабин.
— Садись. — Он кивнул на табурет напротив.
Алекс сел, снял шапку.
— Ты что-то видел. Ты обещал рассказать. Говори.
—Я видел «их». — Торнтон не отрывался от чистки. — Тех, что приезжали к твоим родителям. Прошлой осенью. Зашел далеко на восток, за реку Нактек. Места глухие, даже я редко там бываю. И увидел их.
Он положил тряпку, поднял глаза. В них было что-то, что заставило Алекса внутренне замереть.
— Сначала подумал — староверы из какого-нибудь нового поселения. Но нет. Они ходили строем, молча. Одежда темная, простая. Но поверх — у некоторых — накинуты красные рубахи. Или платки. Яркие, как кровь. На снегу — будто сигнальные флаги.
— Красные рубахи? — переспросил Алекс.
— Да. И лица... — Торнтон нахмурился, подбирая слова. — Я за свою жизнь много зверей видел. И людей в стрессе. Но эти... У них не было выражения. Ни злобы, ни радости, ни любопытства. Пустота. Как у спящих наяву. Или у тех, кого... вынули душу. Они что-то строили. Барак или часовню. Работали молча, как муравьи. Я наблюдал два дня. Ни смеха, ни песен. Только работа и молитвы шепотом. А ночью... Он замолчал, снова взявшись за карабин.
— Ночью что?
— Ночью у них были собрания. Костер. И один, самый старший, с длинной седой бородой, говорил. Я был далеко, слов не разобрать. Но люди падали на колени, плакали, били себя в грудь. А потом... потом замирали. И смотрели в одну точку. И на лицах у них был ужас. Настоящий, животный ужас. Будто они видели самое страшное, что только можно представить. А тот, бородатый, смотрел на них и улыбался. Холодной, мертвой улыбкой.
Алекс слушал, стараясь сохранить беспристрастность детектива. Сектанты. Фанатики. На Аляске их хватало. Но эта деталь с красными рубахами, с «пустыми» лицами...
— И что, ты думаешь, они имеют отношение к смерти моих родителей?
Торнтон резко поднял голову.
— Твоя мать, Агафья. Она ко мне приходила. Месяца два назад.
Спрашивала про восточные леса. Про старые тропы. Говорила, что ищет... корни. Свою семью. Я ей сказал то же, что и тебе. Она побледнела. Сказала только: «Значит, они вышли из тени». И ушла. А потом начались эти визиты к твоим. Сначала приезжие просили. Потом, я думаю, требовали. А потом... случилось то, что случилось.
Он встал, подошел к небольшому окошку, выходящему на лес.
— Беннетт их не тронет. Он либо куплен, либо запуган. А может, и сам верит во что-то. Эти люди... они не такие, как мы, Алекс. Они из другого времени. И у них другие правила. Они пришли за чем-то, что принадлежало твоей матери. И забрали это. А ее и твоего отца убрали, чтобы не мешали.
Алекс почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от страха. От понимания. Все сходилось. Странные визитеры. Пропавший медальон. Письма. И теперь — рассказ про секту в лесах. Это была не случайность. Это было целенаправленное, жестокое убийство.
— Где их поселение? Точнее.
Торнтон обернулся. В его глазах вспыхнула искра тревоги.
— Ты что, собрался туда? Один? Они тебя сожрут. Или сделают таким же пустым, как они сами.
— Я полицейский. У меня оружие есть.
— Оружие, — фыркнул охотник. — Ты думаешь, это дело в пулях? Там что-то другое. Я не суеверный, Алекс. Но я видел, как они смотрят. Это не взгляд человека. Это взгляд... одержимого. И этот их лидер... от него исходит зло. Осязаемое, как холод.
Алекс тоже встал.
— Дай мне координаты. Хотя бы приблизительные.
Торнтон долго смотрел на него, потом, с глухим проклятием, подошел к столу, нарисовал на клочке бумаги примерную карту.
— Вот. Но это самоубийство. Твои родители не хотели бы, чтобы ты...
— Мои родители хотели бы, чтобы я нашел правду, — перебил его Алекс, забирая бумагу. — И я ее найду.
Он вышел из лачуги в кромешную тьму. Полярная ночь опустилась на землю, и только звезды, холодные и безучастные, смотрели сверху. У него в руке была карта. В голове — образ людей в красных рубахах с пустыми лицами. А в сердце — ледяная, неумолимая решимость.
Он еще не верил в мистику. В гипноз, в одержимость. Он верил в факты. А факты вели его на восток, в глухие леса, откуда не возвращаются прежними. Если возвращаются вообще.