Катя стояла перед открытым холодильником и пересчитывала упаковки третий раз. Две нарезки прошутто, камамбер, дор-блю, оливки, вяленые томаты — всё на месте. Сёмги не было.
Шестьсот граммов слабосолёной сёмги за две тысячи восемьсот рублей. Катя вчера специально ездила в «Перекрёсток» на другом конце города, потому что в ближайшем такой не нашлось. Стояла у витрины, прикидывала. Взяла. Не пожалела. Один раз можно.
И вот — пустая полка. Катя присела на корточки, заглянула за кастрюлю с супом, отодвинула банку с солёными огурцами — может, задвинула вглубь? Нет. Чисто.
Из комнаты Марии Павловны не доносилось ни звука. Свекровь сидела там с утра, после того как Катя сказала: «Мария Павловна, мне сегодня надо спокойно всё приготовить, вы не обижайтесь, ладно? Лучше отдохните».
Мария Павловна тогда кивнула и ушла к себе. Она всегда кивала.
Эта квартира — двухкомнатная хрущёвка — по документам принадлежала свекрови. Шестьдесят три года, пенсия двадцать четыре тысячи, больная спина и привычка вставать в шесть утра. Мария Павловна жила здесь тридцать лет, а Катя с Лёшей вселились четыре года назад, когда стало ясно, что ипотеку им не потянуть. Лёша тогда сказал: «Временно, мам, на пару лет». Мария Павловна сказала: «Живите, сколько нужно». С тех пор слово «временно» никто не произносил, а Катя всё чаще говорила «наша квартира».
Свекровь занимала маленькую комнату — двенадцать метров, старый шкаф, кровать, телевизор. Катя с Лёшей — большую. Кухня была общая, и на этой кухне каждое утро что-то скрипело между ними, хотя обе делали вид, что всё нормально.
Мария Павловна варила кашу в шесть утра. Катя вставала в семь и находила на плите заботливо накрытую крышкой кастрюльку. Она не ела кашу. Лёша не ел кашу. Кашу ела только Мария Павловна. Но варила зачем-то на троих, и каша стояла потом два дня, и Катя её выбрасывала, и чувствовала себя при этом плохим человеком.
— Мария Павловна, не надо на нас готовить, мы сами.
— Я просто подумала, вдруг Лёшенька захочет.
— Лёшенька не хочет, он на работу в семь пятнадцать выходит.
— Ну ладно, ладно.
И назавтра — снова кастрюлька.
Корпоратив. Точнее — домашний ужин для отдела. Катю повысили до старшего менеджера, и Юлия Сергеевна, начальница, обронила: «Хорошо бы отметить не в кафе, а камерно, по-домашнему, у кого есть возможность». Катя не то чтобы рвалась, но промолчать не смогла. Хотела показать, что она — не просто исполнительная Катерина из отдела закупок, а человек с домом, вкусом и стилем.
Должность старшего менеджера — плюс двенадцать тысяч к зарплате и отдельный кабинет. Юлия Сергеевна решала, кому его отдать: Кате или Наде Фирсовой, которая тоже претендовала и которая в прошлом месяце возила начальницу на выставку в Нижний на своей машине.
Катя машины не имела. Зато у неё были руки, которые умели красиво нарезать и выложить. И вот она стояла посреди кухни, в фартуке, с раскладкой по блюдам, написанной от руки в блокноте — кто что ест, у кого аллергия, Юлия Сергеевна не переносит острое, Фирсова не ест глютен, — а сёмги не было.
Без сёмги вся раскладка рассыпалась. Это был центр стола. Рыба на большой белой доске, рядом каперсы, лимон, крем-чиз. Катя видела такую подачу у одного фуд-блогера и репетировала дома на дешёвой горбуше. Получилось красиво. И вот — пожалуйста.
Она пошла к комнате свекрови. Постучала.
— Мария Павловна. Можно вас на секунду?
Дверь открылась. Свекровь стояла в домашнем халате, в руках вязание — носок, серый, для Лёши, который Лёша никогда не наденет.
— Я слушаю, Катюш.
— Мария Павловна, в холодильнике была сёмга. Большой кусок в вакуумной упаковке. Вы не брали?
— Какая сёмга?
— Красная рыба. Слабосолёная. Я вчера купила для стола. Две тысячи восемьсот рублей, между прочим.
Мария Павловна сняла очки.
— Нет, Кать, я не брала. Я вчера вообще только суп свой грела.
— А куда она делась? Я точно положила на вторую полку.
— Может, Лёша?
— Лёша уехал на дачу в пять утра, ему не до рыбы. Мария Павловна, я серьёзно спрашиваю. Мне некогда сейчас разбираться, у меня через шесть часов люди придут.
Свекровь смотрела на неё — ровно, спокойно, без вины. Но именно это спокойствие сейчас бесило. Виноватый человек оправдывается, суетится, а Мария Павловна стояла как стена. И Кате показалось — нарочно.
— Знаете что, — голос поднялся сам, помимо воли, — хватит таскать еду из нашего холодильника. Вы тут не у себя дома. В смысле — это общий холодильник, и если вы берёте что-то, надо предупреждать. Тем более такие вещи. Это не колбаса за двести рублей.
Она сама услышала, что сказала. «Не у себя дома». В квартире свекрови. Но не поправилась. Потому что если сейчас отступить — значит проглотить, а у неё корпоратив, и нервы, и Фирсова спит и видит, как Катя облажается.
Мария Павловна аккуратно положила вязание на кровать.
— Я поняла, Кать.
— Что вы поняли?
— Всё поняла.
Она достала из шкафа пальто. Апрельское, тёмно-синее, с катышками на рукавах. Обула туфли у порога.
— Вы куда?
— Пройдусь.
— Мария Павловна, мне не нужен скандал, мне нужна рыба.
Но свекровь уже закрыла за собой дверь — тихо, без хлопка. Тихо — это было хуже хлопка.
Катя вернулась на кухню и стала перестраивать раскладку. Вместо сёмги — что? В ближайшем магазине внизу такой рыбы нет. Ехать в «Перекрёсток» — сорок минут в одну сторону, а ей ещё брускетты собирать, и салат, и эту дурацкую доску, из-за которой всё и затевалось.
Достала телефон, открыла доставку. Сёмга слабосолёная, филе-кусок, 200 граммов — восемьсот шестьдесят рублей. Двести граммов. Ей нужно минимум пятьсот. Две упаковки — тысяча семьсот двадцать. Плюс доставка. Она и так ушла в минус: все продукты обошлись в девять с лишним тысяч, и Катя старалась не думать, что это треть её прежней зарплаты. На новой должности будет легче. Если дадут эту должность.
Заказала. Доставку обещали к часу.
Нарезала прошутто тонкими полосками, разложила веером. Камамбер достала — пусть дойдёт до комнатной температуры. Вяленые томаты переложила в маленькую миску, полила маслом.
Позвонила Лёше. Абонент недоступен. На даче связь через раз — посёлок в низине, Катя знала. Лёша уехал помогать другу Серёге чинить забор. Или крышу. Или что-то ещё, что мужчины называют словом «надо подсобить».
В час привезли доставку — но не то. Нарезка ломтиками, а не филе-кусок. Ломтики на доске не лягут так, как Катя задумала. Можно свернуть розочками, но это другая подача. Она обозлилась на себя: тридцать пять лет, а психует из-за укладки рыбы.
Свернула розочками. Получилось неплохо. Не как у блогера, но сойдёт.
Катя таскала тарелки из серванта, тёрла бокалы кухонным полотенцем, переставляла стулья. К трём стол был готов. Белые тарелки из сервиза, который Мария Павловна подарила им на свадьбу и которым они ни разу не пользовались. Скатерть — тоже от свекрови, льняная, с вышивкой по краю. Катя раньше считала её старомодной, но для «камерного ужина» подходило.
Мария Павловна не возвращалась.
Катя набрала ей. Гудки, гудки. Сброс.
Написала: «Мария Павловна, вы где? Я волнуюсь. Возвращайтесь, пожалуйста».
Прочитано. Без ответа.
Катя убрала телефон. Ладно. Сама виновата. Вот и пусть гуляет, остынет, вернётся к вечеру. Может, оно и к лучшему — не надо объяснять коллегам, почему по квартире ходит пожилая женщина в халате. Катя поймала себя на этой мысли. Стало противно. Но ненадолго.
Гости пришли в шесть. Юлия Сергеевна — в шёлковой блузке, с букетом, с приторным «Ка-а-атя, какой у тебя уютный район!». Фирсова — в джинсах, с бутылкой виноградного сока, с взглядом оценщика по углам. Ещё Маша из бухгалтерии и Андрей Витальевич, зам, который ел всё и хвалил всё, и с ним было легко.
Стол получился. Катя сама удивилась — белая скатерть, камамбер, розочки из сёмги, оливки в глиняной миске. Не стыдно.
— Катерина, это ты сама? — Юлия Сергеевна обвела стол рукой. — Прямо ресторан.
— Старалась, — Катя улыбнулась и почувствовала, как устала.
— А миска откуда? Глиняная? Прелесть, — это Фирсова. Она всегда замечала мелочи.
— Свекрови.
Фирсова подняла брови.
— А свекровь с вами живёт?
— У неё тут комната.
— Уютно, — сказала Фирсова таким тоном, что непонятно было — хвалит или нет.
Сели. Ели. Юлия Сергеевна рассказывала про конференцию в Казани. Андрей Витальевич хвалил сыр. Маша из бухгалтерии тихо сидела и много ела — что-то в ней Кате нравилось, такая спокойная основательность. Фирсова взяла розочку из сёмги, положила на крекер и сказала:
— Вкусно. Ты, Кать, молодец, серьёзно. Я бы не решилась — с работы и сразу на кухню.
Вроде комплимент. Но Катя почему-то напряглась.
— Мне нравится готовить, — сказала она ровно.
— Это видно.
В восемь позвонил Лёша. Катя вышла на балкон, прикрыла дверь.
— Кать, слушай, я тут до ночи, Серёга один не справляется, забор завалился целой секцией. Я же утром рыбу твою забрал — ну ту, в вакууме. Мужиков кормить нечем, у Серёги всё испортилось. Хотел написать, закрутился. Ты не злись.
Катя стояла и слушала, как внизу хлопнула дверь машины.
— Кать? Ты чего молчишь?
— Лёша. Ты забрал рыбу. За две тысячи восемьсот. Мужикам на перекус.
— Ну да, а что такого? Я куплю, отдам.
— Ты забрал и не сказал. А я на маму твою наорала.
Пауза.
— В смысле — наорала?
— В прямом. Сказала, что она таскает еду из нашего холодильника. Что она тут не у себя дома.
— Катя. Это её квартира.
— Я знаю.
— Нет, ты не знаешь. Ты живёшь в её квартире четыре года и говоришь ей, что она не у себя дома? Ты серьёзно?
— Я погорячилась. Но ты тоже хорош — взял и не предупредил.
— Я забыл. Забыл — это бывает. А «хватит таскать» — это не «забыл». Где мама?
— Ушла. Утром. Трубку не берёт.
— Найди её. Прямо сейчас.
— У меня люди сидят!
— Мне всё равно. Найди маму.
Положил трубку.
Катя вернулась к гостям. Улыбнулась. Предложила чай с эклерами — покупала в кондитерской, четыреста рублей за коробку, но вкусные. Юлия Сергеевна сказала: «Чудесный вечер, Катюша, спасибо тебе». Фирсова кивнула. Андрей Витальевич попросил рецепт брускетт. Маша помогла убрать тарелки.
К девяти все разошлись.
Катя спустилась во двор — домашние штаны, куртка поверх футболки, кроссовки на босу ногу. Апрель, сыро.
Во дворе никого. Детская площадка пустая. Обошла дом, заглянула за гаражи. Вышла на соседнюю улицу — ларёк, аптека, остановка. Нет.
Позвонила. Гудки. Сброс.
Написала: «Мария Павловна, я виновата, простите. Скажите, где вы».
Прочитано.
Через минуту ответ: «Я в сквере. На лавочке. Не переживай».
Катя пошла быстро, почти бегом. Сквер был в двух кварталах — три берёзы, кусты сирени, четыре скамейки. На крайней сидела Мария Павловна в своём тёмно-синем пальто с катышками на рукавах. Рядом — пакет.
Катя подошла. Пакет из «Пятёрочки».
— Мария Павловна, что вы тут сидите, холодно же.
— Жду, когда гости уйдут. Ушли?
— Ушли.
— Ну и хорошо.
Катя посмотрела на пакет.
— Что там?
— Рыба. Купила. Вдруг тебе не хватит.
Катя взяла пакет, открыла. Упаковка слабосолёной форели, не сёмги. Четыреста граммов, ценник — семьсот восемьдесят рублей. Форель, не сёмга, потому что на сёмгу за восемьсот шестьдесят в «Пятёрочке» — только двести граммов, а Мария Павловна хотела купить побольше. И выбрала ту, что крупнее, за те деньги, которые могла себе позволить.
Семьсот восемьдесят рублей из двадцати четырёх тысяч пенсии. Конец месяца.
— Мария Павловна, — Катя села рядом. — Это Лёша забрал рыбу. Утром. На дачу. Мужикам.
Свекровь кивнула.
— Я знаю.
— Как — знаете?
— Он мне написал. Час назад.
— И вы сидели тут час, зная, что это не вы?
— А какая разница, Кать. Ты ведь не из-за рыбы. Ты давно так думаешь. Что я мешаю, что я не к месту. Рыба — это просто повод.
Катя хотела сказать: «Нет, вы неправильно поняли». Но не сказала. Потому что это была правда. Не вся, но достаточная.
— Мне перед твоими коллегами неудобно, — тихо добавила Мария Павловна. — Пожилая, в халате. Не тот фон. Я не обижаюсь. Просто ушла, чтобы ты не нервничала.
— Вы шесть часов на лавке просидели.
— Гуляла. Потом устала, села.
Катя сидела и думала о том, что весь этот красивый стол — скатерть свекрови, тарелки свекрови, квартира свекрови. А свекровь сидела в сквере с пакетом из «Пятёрочки», потому что невестка сказала: «Вы тут не у себя дома».
— Пойдёмте, — сказала Катя.
— Пойдём.
Дошли молча. В лифте Мария Павловна спросила:
— Катюш, эклеры остались?
— Один. Андрей Витальевич три штуки съел.
— Вот и хорошо. Один мне хватит.
Катя открыла дверь, пропустила свекровь вперёд. Мария Павловна разулась, повесила пальто на крючок, прошла на кухню. Катя поставила чайник.
— Мария Павловна. Рыбу я вам верну. Деньгами.
— Не надо, Кать. Это подарок.
— Не подарок. Вы на пенсию живёте, а я вам — так.
— Не начинай. Поздно уже.
Свекровь съела эклер, промокнула губы бумажной салфеткой. Сполоснула за собой чашку, ушла к себе. Дверь закрыла тихо.
Катя убирала кухню. Протёрла стол. Сложила скатерть — аккуратно, по сгибам, как никогда раньше не складывала. Убрала в шкаф.
В рабочем чате Юлия Сергеевна написала: «Девочки, спасибо Кате за прекрасный вечер! Катюш, ты умница». Фирсова поставила сердечко. Маша написала: «Было вкусно».
Катя взяла пакет из «Пятёрочки», который так и стоял на столе. Форель. Ценник: 780 руб. На дне пакета — чек. Развернула. Форель слабосолёная — 780. Хлеб белый — 62. Батон нарезной — 54.
Хлеб и батон. Мария Павловна купила себе хлеб, потому что на кухню зайти — значит «таскать».
Катя расправила чек на столе ладонью, положила сверху солонку, чтобы не свернулся, и стала мыть посуду.