— Мой сыночек достоин лучшей жены, — Антонина Петровна произнесла это буднично, поправляя салфетку на столе. — А не той, что заставляет его таскать коробки на шестом десятке.
Я поставила на пол тяжелый ящик с книгами и посмотрела на мужа. Виталий не поднял головы, он увлеченно изучал инструкцию к новой системе полива. Тридцать лет я ждала, что однажды он поднимет глаза и скажет матери: «Хватит».
За плечами остались десять тысяч девятьсот пятьдесят дней бесконечного «терпи». Мы только что переехали в дом моей мечты — двести сорок квадратов, купленных на деньги от продажи подмосковного участка, который достался мне от бабушки. Виталий не вложил в покупку ни рубля, но зашел в холл с видом полноправного хозяина.
— Маша, ну не начинай, — буркнул Виталий, когда я в третий раз попросила его проводить мать до такси. — Человеку семьдесят шесть лет, она просто хочет помочь нам с уютом.
Помощь Антонины Петровны началась через два часа. Пока я занималась документами в кабинете, в нашей спальне раздался скрежет металла и характерный звук разрываемой ткани. Я влетела в комнату и почувствовала, как по спине пробежал холод.
Свекровь стояла на стремянке с садовыми ножницами в руках. Наши новые шторы, из тончайшего бельгийского льна за сорок восемь тысяч рублей, лоскутами опадали на пол. Женщина кромсала их с каким-то остервенением, освобождая карниз.
— Вы что творите? — я едва узнала свой голос, он стал хриплым и чужим. — Это спецзаказ, мы ждали их три месяца!
— Виталику не подходит этот серый цвет, он наводит на мысли о кладбище, — она даже не повернулась ко мне, продолжая срезать петли. — Я привезла из кладовки свои, бархатные, темно-коричневые. Они создают статус.
В дверях возник Виталий. Он посмотрел на изуродованную ткань, на ножницы в руках матери и на мои дрожащие руки. В его взгляде не было сочувствия — только привычное раздражение от того, что его заставляют выбирать сторону.
— Мам, ну зачем так радикально? — вяло произнес он. — Маша же выбирала их полгода.
— Твоя Маша ничего не смыслит в стиле, — отрезала Антонина Петровна, спускаясь со стремянки. — Виталий, ты сам сказал, что тебе всё равно. Значит, шторы буду вешать я.
Он промолчал. Опять. Это молчание в пустой спальне стало последней каплей в чаше, которая наполнялась три десятилетия.
Я вышла в коридор, открыла шкаф и начала вышвыривать вещи Виталия прямо на лестницу. Его свитера, рубашки, кроссовки летели вниз, образуя нелепую гору на дорогом паркете.
— Выметайся, Виталий, — я говорила тихо, но каждое слово звенело. — Забирай свою мать, её бархатные тряпки и уходи в ту квартиру, за которую мы вместе платили ипотеку.
— Ты с ума сошла из-за штор? — он наконец-то посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнула ярость. — Ты выгоняешь мужа из дома после тридцати лет брака?
— Я выгоняю чужого человека, который позволил своей матери уничтожить мой труд, — я указала на дверь. — Этот дом оформлен на меня, и ноги этой женщины здесь больше не будет, как и твоей.
Антонина Петровна попыталась что-то выкрикнуть о «неблагодарной змее», но я просто открыла входную дверь. Вечерний ветер ворвался в дом, разметая по холлу строительную пыль. Они ушли в сумерки, оставив за собой запах обиды и гору тряпья.
Прошел месяц. Виталий живет у матери и ежедневно присылает сообщения о том, какой я монстр. Дочь, которой уже двадцать восемь, отказалась приходить ко мне на новоселье. Она заявила, что я обязана была решить вопрос миром, а не выставлять отца за порог.
Родственники в семейном чате называют меня эгоисткой, которая променяла семью на кусок льна. Они уверены, что через тридцать лет совместной жизни можно было и потерпеть капризы пожилой женщины.
А я впервые за все эти годы сплю всю ночь, не вздрагивая от звука чужого голоса. В моей спальне висят те шторы, которые выбрала я. И в доме больше нет ни одного человека, который считал бы, что я «недостаточно хороша».
Перегнула я тогда, лишив мужа дома из-за его слабоволия? Или правильно сделала, что обрубила эту связь раз и навсегда? Что скажете?