Я стоял посреди кухни, сжимая в руках телефон с открытым приложением банка. Экран светился в полумраке — раннее утро, только пять часов, а я уже не спал. На балконе пахло остывшим кофе и сигаретным дымом от соседа снизу. Тишина квартиры давила на уши.
Баланс ноль. Точнее — минус восемьсот рублей. И красная плашка: «Счёт временно заблокирован. Обратитесь в отделение».
Накопления. Все наши накопления. Три года я откладывал с каждой зарплаты. Отказывал себе в новом ноутбуке, в походах в рестораны, в брендовой одежде. Мы мечтали об этом отпуске — две недели на берегу океана, в маленьком отеле с белым песком и пальмами. Марина показывала мне фотографии каждый вечер перед сном, шептала: «Скоро, любимый, скоро».
Я позвонил в банк. Женский голос на том конце провода был вежливым, но безразличным:
— По вашему счёту произведено списание в размере восьмисот пятидесяти тысяч рублей. Средства переведены на другой счёт. Операция подтверждена кодом из смс.
— Каким ещё счётом? Я ничего не переводил!
— Код был получен с вашего номера. Восемь утра вчера.
Вчера. В восемь утра я был на работе. На совещании. Телефон лежал в шкафчике в раздевалке — у нас строгие правила, на производстве нельзя с мобильными. Марина знала код. Марина знала, где лежит мой телефон, когда я на смене.
Руки задрожали. Я набрал её номер. Длинные гудки. Один, два, три... Она сбросила вызов.
Я прошёл в спальню. Её шкаф был открыт — половины вещей не было. Зубная щётка в ванной исчезла. На кухонном столе лежал ключ от квартиры и записка. Ровный, аккуратный почерк, который я так любил:
«Извини. Так будет лучше для обоих».
Лучше. Три года совместной жизни. Три года надежд, планов, обещаний. Я вспомнил, как мы выбирали обои в эту квартиру, как спорили о цвете штор, как она смеялась, когда я не мог собрать шкаф и сидел посреди комнаты, окружённый деталями и инструкциями. Как пекла пироги по воскресеньям, и запах корицы наполнял каждую комнату.
Оказывается, всё это время она планировала уход.
Я позвонил её матери. Номер был недоступен. Тогда я набрал её сестре.
— Олег? — голос Кати был напряжённым. — Марина у нас. Но... ты уверен, что хочешь приехать?
— Она забрала все наши деньги, Катя. Все до копейки. Мне нужно поговорить с ней.
На том конце провода повисла тишина. Потом Катя сказала:
— Приезжай. Но... ты ничего не поймёшь.
Я ехал через весь город в утренних пробках. Дождь мелко сеял на лобовое стекло, дворники скрипели, и этот звук действовал на нервы. В салоне пахло мокрой тканью и дешёвым освежителем воздуха.
Когда я открыл дверь квартиры её сестры, Марина сидела на диване в гостиной. Рядом — её мать, строгая женщина с поджатыми губами, и Катя, которая не смотрела мне в глаза.
— Зачем ты пришёл? — Марина подняла на меня взгляд. В нём не было ни стыда, ни раскаяния. Только холод.
— Ты забрала все деньги. Наши деньги. Я работал, откладывал, мы вместе планировали...
— Твои деньги? — она усмехнулась. — А кто платил за ипотеку последние полгода? Кто покупал продукты? Кто оплачивал твою мать лечение, когда она слегла?
Я замер.
— Что?
— Твоя мать. Помнишь, прошлым летом ей нужна была операция? Ты сказал, что у нас нет денег. Что мы не можем себе этого позволить. И я заплатила. Из своих накоплений. Которые копила десять лет.
— Но... ты не говорила...
— Конечно, не говорила. Ты бы и слушать не стал. Ты всегда считал, что деньги — это только твои деньги. Что ты один работаешь, один устаёшь, один имеешь право решать.
Я хотел возразить, но слова застряли в горле. Вспомнились вечера, когда она приходила с работы уставшая, а я спрашивал: «Что на ужин?». Вспомнились её просьбы помочь с уборкой, и мой ответ: «Я заработался, дай отдохнуть». Вспомнил, как она просила не покупать очередную бесполезную вещь, а я всё равно покупал — потому что «это мои деньги».
— Я перевела деньги на свой счёт, потому что устала, — сказала Марина. — Устала быть невидимой. Устала от того, что мои потребности ничего не значат. Устала просить, как ребёнок.
— Но почему ты не сказала? Почему просто не поговорила?
— Пыталась. Много раз. Ты не слышал.
Её мать встала с кресла и положила руку дочери на плечо.
— Олег, может, тебе лучше уйти.
Я смотрел на Марину и видел перед собой чужого человека. Или это я был чужим? Три года жил рядом и не замечал ничего. Не слышал. Не понимал.
— Я верну деньги, — сказал я. — Если ты хочешь уйти — я не буду держать. Но давай решим всё по-человечески.
Марина покачала головой.
— Поздно. Я устала бороться за нас в одиночку.
Я вышел из квартиры под дождь. В машине сидел долго, глядя на капли, стекающие по стеклу. Телефон завибрировал. Сообщение от Марины:
«Квартира — твоя. Ипотеку я больше платить не буду. Деньги — мои. Это компенсация. Не пытайся найти».
Я положил телефон на сиденье и заплакал. Впервые за много лет. Плакал от бессилия, от понимания, что сам разрушил то, что имел. Что был слеп и глух к человеку, который был рядом.
Отпуск действительно отменялся. Но не из-за замороженного счёта.
Из-за того, что я потерял.