– Открой рот, мамуля. Еще ложечку. Это органическая каша, Игорь за ней через весь город ехал.
Я стою у кровати ровно в восемь ноль-ноль. Четыре года моя жизнь подчинена этому графику. Марья Ивановна сидит в подушках, картинно сложив руки на животе. Глаза плотно закрыты, лицо выражает смирение великомученицы, ожидающей канонизации.
– Ой, Катенька, совсем свет померк, – шебчет она, принюхиваясь к тарелке. – Соли маловато. И сахара добавь. Глаза-то не видят, так хоть вкус порадует.
Я послушно иду за сахаром. Я идеальная невестка.
Первые два года я искренне рыдала над ее судьбой. Мы объездили пять клиник. Врачи разводили руками: органических повреждений нет. В карте значится туманное «психосоматическое расстройство». Марья Ивановна на любые предложения лечь в стационар начинала задыхаться и требовать валерьянку. Игорь верил ей так, будто она была пророком.
– Катя, ей страшно, – отчитывал он меня по вечерам, когда я заикалась о няне. – Ты же видишь, она без нас в четырех стенах пропадет. Мама всю жизнь на заводе в три смены ради меня пахала, теперь мой черед.
И я видела. Точнее, я превратилась в круглосуточную обслугу.
Три раза в день кормление с ложечки. Это четыре тысячи триста восемьдесят тарелок за всё время. Два раза в день – дефиле под локоток по коридору, где она то толкала меня в бок, то «случайно» наступала на ногу. Пять раз в неделю я читала ей вслух криминальную хронику и сплетни. Это больше двух тысяч ста часов моей жизни, потраченных на чтение о том, кто из звезд снова развелся.
Ни одного выходного. За сорок восемь месяцев я ни разу не видела моря, потому что свекровь закатывала истерику: «Я же его не увижу, только солью пахнуть будет, зачем мне эти муки».
Мы оставались в душной квартире, где она безошибочно находила пульт, если я уходила из комнаты, и переключала на свои сериалы.
Второй раунд начался в прошлую среду. Я забыла телефон в прихожей и вернулась буквально через три минуты.
В кроссовках на мягкой подошве мои шаги не слышны. Я замерла в дверях кухни.
Марья Ивановна не просто сидела. Она стояла у подоконника и с интересом рассматривала мой новый кактус. Ее пальцы уверенно подхватили лейку, она прищурилась и налила воду точно в центр горшка. Ни одна капля не упала на подоконник.
Затем она подошла к настенному календарю. Ее палец скользнул по красным цифрам выходных. Она удовлетворенно хмыкнула и направилась к вазе с конфетами, которую я прятала на верхней полке.
– Марья Ивановна, конфеты на второй полке слева, – сказала я негромко.
Она вздрогнула так, что лейка со звоном полетела на кафель. В ту же секунду веки свекрови захлопнулись. Руки зашарили по воздуху, сбивая со стола мою любимую кружку.
– Катенька? Ой, напугала! Тут что-то хлопнуло? Я на звук воды шла, думала, кран сорвало.
– Вы только что полили кактус, – я смотрела прямо в ее закрытые веки. – И смотрели на календарь.
– Случайно попала! – ее голос сорвался на визг. – Я по запаху влаги ориентируюсь! А календарь просто трогала, бумагу гладила. Ты что, родную мать в обранщицы записываешь?
Вечером Игорь устроил мне настоящий допрос, обвинив в том, что я «травмирую калеку» своими подозрениями.
Третий раунд случился в субботу. К нам привалила вся родня Игоря из Твери. Трое племянников и золовка, которые всегда смотрели на меня как на бесплатное приложение к «святой женщине».
Мы сели обедать. Марья Ивановна заняла трон во главе стола.
– Катенька, – пропела она, когда я подала мясо. – Я не нащупаю кусочек. Покорми меня, милая. У гостей же руки есть, они сами справятся, а я вот инвалид божий.
За столом воцарилась гробовая тишина. Золовка сочувственно вздохнула.
– Мам, ну может, ты сама вилкой? – пробормотал Игорь, краснея.
– Ты хочешь, чтобы я себе в щеку угодила? – свекровь пустила слезу. – Чтобы я при людях оскандалилась?
Я встала, взяла вилку и десять минут подносила куски к ее рту, пока она жевала с выражением лица английской королевы на приеме. Пятнадцать человек наблюдали за моим публичным унижением.
Я поняла, что эта комедия должна закончиться грандиозным финалом. На следующий день, пока муж был на работе, я отправилась на балкон.
В углу плел сеть огромный крестовик. Мохнатый, с жирным брюшком, настоящий монстр микромира. Марья Ивановна всегда утверждала, что пауки – это единственное, что может лишить ее чувств. Она называла их «многоногими посланниками тьмы».
Я поймала его в пластиковый контейнер. Руки подрагивали, но азарт был сильнее страха.
– Обедать! – крикнула я через час, выставляя на стол суп-пюре.
Свекровь пришла, привычно ощупывая стены, хотя знала каждый сантиметр квартиры. Села. Закрыла глаза.
– Сегодня особенный суп, – сказала я, ставя тарелку. – И справа лежит подарок от Игоря. На ощупь найдете, он просил передать.
Я открыла стакан и аккуратно вытряхнула паука прямо ей на оголенное предплечье.
Крестовик, почувствовав свободу, рванул вверх по руке.
Глаза Марьи Ивановны распахнулись так, что стали похожи на два чайных блюдца. – А-а-а! Уберите эту дрянь! – завыла она басом, мгновенно утратив весь свой благостный вид.
Она вскочила на стул, сбросила паука бешеным взмахом руки и в два прыжка оказалась прямо в центре обеденного стола.
Свекровь стояла в полный рост, топча сухарики и расплескивая суп. Она не мигая смотрела на паука, который быстро перебирал лапками по скатерти.
– Вон он! Вон он, под солонку полез! Лови его, Катька! – тыкала она пальцем в насекомое с меткостью снайпера.
В этот момент в дверях кухни материализовался Игорь, вернувшийся пораньше. Он застыл с ключами в руках.
Мы смотрели на нее. Она – на нас. Тишина была такой густой, что ее можно было резать ножом.
Глаза Марьи Ивановны бегали с паука на сына, и в них отражался крах четырехлетнего инвестиционного проекта под названием «Слепая мать».
– Исцеление! – выдавила она наконец, пытаясь сползти со стола с достоинством. – Игорь, сынок! Это же чудо Господне! От великого ужаса пелена с глаз упала! Я вижу! Вижу твои добрые глаза!
Но Игорь молчал. Он смотрел на тарелку супа, в которую она наступила левой ногой.
Прошел месяц.
Игорь подал на развод. Но не потому, что мать его обманула. Он считает, что мой поступок – это запредельная жестокость.
– Ты могла спровоцировать остановку сердца, Катя, – ледяным тоном говорит он при встречах у юриста. – Ты знала о ее фобии и использовала это как оружие. Это подло. Ты не имела права устраивать такие проверки пожилому человеку.
Свекровь теперь «видит» превосходно. Она развила бурную деятельность: обзванивает всех общих знакомых, рассказывая, что я «психопатка», которая травила ее ядовитыми тварями в период беспомощности. Игорь теперь живет у нее, и она снова им командует, но уже открыто.
А я впервые за четыре года просыпаюсь тогда, когда хочу, и ем завтрак сама, не заглядывая в чужой рот.
Я считаю, что выкупила свою свободу ценой одного паука и одного развода. Муж и его родственники в один голос твердят, что я перешла черту и совершила преступление против морали.
А на чей стороне вы в этом судебном заседании? Стоило ли терпеть ложь и дальше, или мой метод, хоть и резкий, был единственным способом остановить этот многолетний спектакль?